«Ещё года два назад мы жили, повседневно общаясь с соседями-украинцами. И на работе особой дискриминации по национальному признаку не наблюдалось. В бытовых разговорах некоторые «подковырки» встречались: «Ну как живёшь, кацап?» — «Слава Богу, хохол». (От себя добавлю: но такое можно было услышать и в России ещё с 30-х годов в рабочем общежитии, где мне пришлось прожить с 5-летнего возраста и до защиты кандидатской диссертации. И такие «фигуры речи» воспринимались как своеобразный юмор или шутливое обращение, без какого-либо неуважительного оттенка.) Потом стала я замечать нарастание отчуждения в отношениях с соседями и коллегами по работе. А когда начался майдан, тут украинские соседи словно с ума сошли. «Москаль», «москалька» стали восприниматься ими как потенциальные враги. Украинские соседи перестали с нами здороваться. А обратиться к ним с какой-нибудь просьбой, даже по мелочи, — значило нарваться на неприятность. Бытовые ссоры стали повседневностью, и по таким мелким поводам, на которые раньше никто бы внимания не обратил.
У мен, — говорит она, — я есть «тарелка», благодаря этому я могу смотреть российские телевизионные каналы. Как-то я в разговоре с соседями неумышленно усомнилась в толковании местными СМИ текущих событий на Украине. Я даже не заметила, как обронила короткую неосторожную фразу. Что тут началось! Я узнала, что именно такие гниды, как я, сеют в их свободной Родине хаос и лживые сведения. Я оказалась источником дезинформации, провокаций, хорошо, что не попала на допрос в СБУ. С того времени только с другой «москалькой» из соседнего подъезда, когда она забежит ко мне, мы можем тихонько поговорить откровенно.
Но что самое удивительное — так это поведение большинства русских, вдруг ставших ярыми защитниками и защитницами «нэзалэжной». Я-то полагала, что с соседкой, русской, с которой прежде общались нормально, можно тоже говорить по душам, но она оборвала меня на первой же фразе и громко закричала: «Я бы таким, как ты, купила бы билет и широко открыла двери с Украины, катитесь в свою Кацапщину, скатертью дорога!» Новоявленные украинские патриоты из русских — ещё большие защитницы нацистского режима, чем коренные украинцы».
Другая женщина, тоже немолодая и к тому же очень больная, вынуждена подрабатывать тем, что моет полы двух подъездов большого дома, потому что на одну пенсию ей не прожить. А более приличной работы не найти. Цены на все товары быстро растут, как и тарифы на услуги ЖКХ. (Кстати сказать, в первый раз видел я и держал в руках эти украинские деньги, весьма неказистые.) Я, слушая, не успеваю переводить цены в гривнах в рублёвые, да в этом и нет надобности, потому что ситуация на товарном рынке быстро меняется. Запомнилась такая деталь: многие не захотели ставить счётчики воды. Но власти установили такую подушную плату, что семья из четырёх человек платит вдвое больше, чем такая же семья со счётчиком. Женщина хотела бы переехать в Россию, но надо продать здешнюю квартиру, чтобы на вырученные деньги купить жильё на новом месте. Нужно также заказать контейнер, погрузить в него мебель, пройти таможню, а это не просто. Да ещё до таможни пройти через несколько блокпостов (а они устроены на всех въездах-выездах из города), где силовики проверяют, что везёшь в контейнере, могут заставить всё выгрузить, якобы для досмотра… Не только одинокой старухе, но и здоровой семье это может оказаться не по силам. Пока женщина раздумывает, внук, изредка забегающий проведать её, предупреждает: может быть, придётся ей всё бросить и уезжать с одной сумкой в руках. Сам внук, наполовину украинец, более или менее вписался в новую реальность и уезжать на родину предков не собирается.
О произволе на блокпостах говорили все мои собеседники, приведу один только случай. Фермер, выращивающий свиней и имеющие небольшой колбасный цех, вёз в город на базар 45 килограммов колбасы. На блокпосту его спросили: «Что везешь?» «Колбасу». Осмотрели, обыскали неудачника, хорошо хоть не избили, отобрали деньги и колбасу. Дескать, нам самим жрать нечего. Видимо, этому фермеру весь его бизнес разрушили. Ведь бизнес-то он вёл на кредиты банка, а не получив выручку от продажи колбасы, чем ему расплачиваться?
Мужчина лет пятидесяти, которого я знал ещё семилетним мальчиком, когда он жил с матерью в России, — хороший специалист, один из тех, на ком держится завод, женат на украинке. Но завод постепенно снижает объём производства, в том числе и из-за разрыва хозяйственных связей с Россией. Началось сокращение персонала, в первую очередь русских. Нашего специалиста не уволили, но перевели на полставки — работа три дня в неделю. Он хотел бы податься в Россию, но жена категорически заявляет, что никуда не уедет. Старший сын (от первого брака), записанный русским, великолепный компьютерщик, ощущает давление украинской среды и готов уехать, но младшие дети — украинцы, и у них охоты к перемене мест не наблюдается. Если бы они и захотели уехать, то только в Европу, которая кажется им волшебным краем, где сбываются самые смелые мечты.
