— Эвелина Вильямовна, вы извините, но уж расспросить вас я попытаюсь как следует. И не слишком сердитесь, если затрону сюжеты, для вас, очевидно, запретные. Хорошо?
— Был период, когда отец встречался с кем-то из писателей. И домой приезжал раскаленный. Он никогда не рассказывал, о чем они говорили, потому что к нам это не имело отношения, но раздражение и чертыхание имели место быть.
— Тогда я начну даже с еще более осторожного, чем наметил. Кем вы работали?
— Всю жизнь редактором. В «Прогрессе», потом 12 лет в ЦАГИ, переводчиком английского в АПН, последние годы в «Новом времени». И в 84-м ушла на пенсию.
— Эвелин, и со своим знанием английского вы нигде не были и никуда за рубеж не ездили?
— Но сейчас я, наверное, могу поехать. Да, мне хотелось поездить по ботаническим садам мира. Но в Штаты почему-то не тянет, даже совсем нет.
— Это обида за отца?
— Не знаю. Нет. Хотя, может, и да. Мне там далеко не все нравится. А раньше понимала, что не надо мне никуда ездить и не надо даже пытаться. Для меня был ясен вопрос: есть вещи, которые мне недоступны. Купить загранпутевку и поехать нельзя.
— Такая жизнь в семье разведчика-нелегала — вне зависимости от того, в Москве он или где-нибудь далеко, — откладывала на вас определенный отпечаток. Вы все время оставались и даже сейчас остаетесь частью какой-то цепочки, разорвать которую сложно.
— Считала, что в этом и смысла никакого нет. Я, можно сказать, родилась в этой ситуации, в ней росла, развивалась и поделать тут ничего не могла. Да, наверное, было бы проще, если бы папа работал инженером, художником. Возможно, я тогда была бы другим человеком.
— Чего-то в своей жизни вы были все-таки лишены, правда?
— Однако от того не страдала. Хотя да, были неудобства, и на жизни моей это сказалось, особенно в том плане, что я не очень охотно заводила контакты.
— Избегали их чисто подсознательно?
— Не могу судить, как складывалась жизнь у других детей, а меня мама учила много не говорить.
— И когда поступили в Московский иняз, друзей тоже не заводили?
— Нет, я мало с кем общалась, близких подруг не было. Был, правда, один парень, одна девочка — мы играли в шахматы.
— А ваш муж догадывался, на чьей дочке женился?
— Ну, более-менее. Когда выходила замуж, я сочла нужным поставить его в известность. В этом смысле мой бывший супруг был вполне лояльным человеком, вел себя достойно. Но вопрос в другом. Когда отец с 1948 года находился там, здесь у нас было столько сложностей. Заявлялась на дачу комендантша поселка и стращала маму: «Мы все равно выведем вас на чистую воду. Скрываете, что муж репрессирован». Или приходили, говорили, что папа вовсе ни в каких не командировках, что у него вторая семья, дети. Это вызывало у меня одну реакцию: смотреть на них и вообще не замечать. Ничего я им возразить не могу. Потом, они великолепные психологи и понимают, что я вру. Вы полагаете, после таких эпизодов желания общаться с населением у меня прибавлялось?
— Что вообще вы говорили людям?
— Что отец в командировке. И тут же: а где? А в какой? Или, когда папы уже не стало, сюда пришел настырный такой мужик: «Я все о вашем отце знаю. Он был лучший агент-двойник во всем мире». Наглая рожа. Я была готова его просто избить.
— Эвелин, что если обратиться к воспоминаниям, вероятно, более милым — совсем детским? Я недавно узнал, что в 1935 г. отец взял с собой вас и маму в свою вторую — и тоже нелегальную — командировку. Страна назначения обозначена как-то глухо: была в ту пору нам недружественна и въезжали вы в нее через Бельгию. Вам было 6 лет, и о том периоде что-то да помните?
— Но не ту страну. Мама рассказывала, что пыталась на уровне моего детского сознания нечто такое мне растолковать. Во всяком случае, научила категорически не разговаривать с посторонними.
— А на каком языке вы могли бы это делать?