— Что это за символ?
— То ли треугольник, или черта, сейчас уж не помню. Или более сложный сигнал: встречаемся в такой-то день и час. Я ездил по этой линии месяц — и бесполезно. А потом исчезла и сама будка. Ее снесли. Нервничали, переживали. Неужели пропал, провалился? Через какое-то время из Центра сообщают, что Роберт погиб при переходе.
— Его убили?
— Погиб в море. В Балтике. Переправлялся через залив, и корабль затонул. Словом, роковые обстоятельства.
— А вы знали этого человека?
— Я — нет. Абель знал и очень горевал, очень.
— Если бы Роберт добрался до Штатов, быть может, не было бы и тех проклятых шести лет, которые Вильям Генрихович просидел в американской тюрьме?
— У него были большие возможности и самые разнообразные связи. У этого общительного человека образовался широкий круг знакомств.
— Какую все-таки информацию он получал? Только ли по атомной бомбе? И какова ее ценность? На сей счет существуют мнения несхожие, иногда даже диаметрально противоположные.
— Я судить не берусь. У нас свой этикет. В чужие дела лезть не принято. Не собираюсь и не могу вдаваться в подробности; основной круг агентов, с которыми довелось сотрудничать, навсегда останется закрытым. Но считается, многие данные экономили нашей стране по два — три года работы в закрытых лабораториях и по 18–20 миллионов рублей в еще тогдашнем денежном исчислении.
— А потом, в Москве, вы встречались с Абелем, дружили?
— Да, у нас были хорошие отношения, он меня всегда был рад видеть. Но дружить, ходить семьями… Такого не было. Он и постарше все-таки. И понимаете, то спецуправление, где Абель работал, держалось несколько обособленно: многое у них не поощрялось.
— Юрий Сергеевич, командировка в США была, как понимаю, далеко не последней?
— На научно-техническую разведку за рубежом я работал 25 лет. После Штатов были Англия, Австрия, Женева…
— Вы извините за этот мой вопрос. Но не задать его тоже нельзя. Знаете, какое-то ощущение, что награды вас как-то обошли.
— Как вам объяснить? У меня, полковника, есть 50 лет выслуги и несколько орденов. Не генерал и не Герой — что из того? Понимаете, те, кто у нас работает, делают это не из-за званий и денег. Их, вероятно, лучше искать где-то в ином месте. Мы же сделали то, что были должны. В этом и радость. А после оперативной работы судьба забросила в наш институт, теперь это академия, где преподавал. Вел практические занятия с будущими разведчиками. Только закончил службу. Вот в этом занятии и пролетело полвека…
Да, прошло полвека. Осень 1947 г., Нью-Йорк, Бронкс. И я, тщательно проверившись, приближаюсь к универмагу «Александере». Мне предстоит установить личный контакт с «Волонтерами». Он был прерван, законсервирован два года назад, и вот наступила пора встретиться с Лоной Коэн.
Узнал сразу. В Центре вел ее дело, видел фотографии. И здесь я заметил приятную молодую женщину, спокойно приближавшуюся к условленному месту. Правда, почему-то без опознавательного знака. Но сомнений все равно не было. И, подойдя, произнес пароль. Лона моментально поняла, что я был именно тем, с кем и была назначена встреча. Но отзыва не последовало. Вместо этого Лона вдруг призналась, что «все забыла». Но все-таки запомнила ключевое слово. Вот с таким небольшим приключением и восстановили связь. Мы вновь запустили заброшенный было механизм, и контакты с важными источниками научно-технической информации стали возобновляться. Были и успехи, и потери. А помощь в этом Морриса и Лоны оказалась просто неоценимой. Для меня Моррис — близкий, дорогой человек. Он был и старшим братом, и добрым советчиком. На первых порах обстановка для меня оказалась непривычной. И без дружеской поддержки Коэнов пришлось бы сложно.
В 1948 г. поднялась волна маккартизма. Отношения между США и СССР ухудшились. Работать стало еще труднее, и неудивительно, что Центр решил передать Коэнов на связь нелегалу. Так, конечно, было безопаснее для Морриса и Лоны. К концу 1949 г. они перешли «под покровительство» Рудольфа Абеля. И работали они вместе до 1950 года, где-то около 6 месяцев.