Доля умерших вновь возрастает в 1929–1933 годах. К началу 1929-го население составляло 154,7 млн. человек, к началу 1934-го — 156,8 млн., из которых 20,5 млн. родились после 1928 года. Таким образом, «исчезли» 18,4 млн. человек (156,8-20,5=136,3; 154,7-136,3=18,4) — 11,9 % населения начала 1929 года (в полтора раза больше, чем в 1923–1927 годах).
И, наконец, пятилетие 1934–1938 годов. К началу 1939-го в стране 168,5 млн. человек, в том числе 21,3 млн. родившихся после 1933-го. Следовательно, ушли из жизни 9,6 млн. человек (168,5-21,3=147,2; 156,8-147,2=9,6) — 6,1 % населения начала 1934 года.
Подведем итог. Доля «исчезнувших» в 1918–1922 годах — 19,9 %, в 1923–1927 годах — 7,7 %, в 1929–1933 годах — 11,9 %, в 1934–1938 годах — всего лишь 6,1 % — меньше, чем в «мирных» 1923–1927 годах!
Нетрудно предвидеть, что многие усомнятся в достоверности этих подсчетов. Но подобное сомнение — результат долгой обработки умов чисто «идеологическими» доводами, не имеющими никаких реальных обоснований.
Чтобы убедиться в этом, обратимся к работе известного этнографа С.И. Брука "Население России (демографический обзор)", вошедшей в энциклопедию "Народы России" (М., 1994). Он утверждает, что после 1917 года имел место "массовый террор, достигший
С.И. Брук, соответствующим образом «настроенный», даже не заметил, что приводимая им статистика опровергает его же собственное утверждение об «апогее» 1937 года. Правда, снижение смертности к 1937 году в сравнении с 1927-м обусловлено, в частности, развитием здравоохранения — особенно в сельской местности: с 1927 по 1937 год количество коек в сельских больницах увеличилось в три, а число сельских врачей — в два с половиной раза. Но тем не менее демографические показатели ясно свидетельствуют о том, что в 1937 году — в отличие от первого послереволюционного пятилетия и годов коллективизации — действительно массовой гибели населения страны не было.
Чиновный политкомиссар Волкогонов в своем — к сожалению, многими принятом на веру — претенциозном опусе "Триумф и трагедия" объявил 1937 год *"страшной трагедией народа"* (выделив эти слова жирным шрифтом).
Между тем мы располагаем не столь давно рассекреченными цифрами, точно зафиксировавшими количество смертных приговоров, вынесенных в 1937–1938 годах: их было 681.692 (известно к тому же, что не все приговоры приводились в исполнение). Конечно же, это страшная цифра, и мы еще будем подробно обсуждать "загадку 1937 года", но все же едва ли уместно говорить в связи с этой цифрой о «народе», ибо дело идет о гибели всего 0,4 % тогдашнего населения страны; такое количество не могло сколько-нибудь значительно повлиять на статистику умерших во второй половине 1930-х годов и вообще быть «замеченной» в этой статистике. Другое дело — соотношение процентной доли умерших в 1933 году (7,1 % населения) и в 1937-м — (всего 2,1 %): здесь очевидны миллионы погибших (в 1933-м)… Тем более разительно сопоставление с долями умерших в течение «мирных» 1923–1927 годов (7,7 %) и в 1918–1922 годах (19,9 %). Поскольку в 1923–1927 годах развитие здравоохранения было не очень значительным, уместно считать, что из 19,9 % 12,1 % (19,9–7,7) населения начала 1918 года — то есть 17,9 млн. (!) человек явились жертвами Революции… Словом, жертвы 1918–1922 годов (примерно 12 % населения) и 1937–1938 годов (0,4 % населения, то есть в 30 раз меньше!) поистине несопоставимы.
Мне могут возразить, что множество смертей в первое послереволюционное пятилетие объясняется жестокой засухой 1921 года, вызвавшей массовый голод. То есть миллионы людей погибли из-за стихийного природного бедствия, а не из-за Революции. Однако тридцатью годами ранее, в 1891 году, засуха была еще более широкомасштабной: неурожай охватил тогда территорию России с населением в 30 млн. (в 1921-м — 25 млн.) человек. И тем не менее благодаря мерам, предпринятым и государством, и обществом, голодных смертей в прямом, точном смысле этого слова в 1891–1892 годах, в сущности, не было; от недостаточного питания умирали лишь больные и слабые. Между тем в 1921–1922 годах миллионы стали жертвами тотального голода.
Факты ясно свидетельствуют, что революционная власть не только не предприняла необходимых мер для спасения людей, но и подавила общественные инициативы в этом направлении. Более того: власть воистину варварски использовала страшный голод в своих интересах, проводя изъятие церковных ценностей якобы ради закупки продовольствия для голодающих. В опубликованном в наше время "строго секретном" предписании Ленина недвусмысленно сказано:
