Любвеобильная и обаятельная Лиля Брик, содержащая при себе в одном помещении и мужа, и Маяковского, часто подумывала охмурить какую-нибудь коммунистическую шишку для улучшения питания всей троицы, которой явно не хватало калорий. Тут пришел пьяный Есенин, и сказал, что отдельных коммунистов скоро будут выводить в расход за недееспособность. Лиля поняла, что такого расхода она не выдержит, и не стала расширять круг общения.
Раз, неплохо клюкнув, Есенин, женатый на внучке Льва Толстого, предложил Маяковскому сыграть в карты на Лилю Брик, поставив в свою очередь на карту внучку. Маяковский, подумав, ответил: «Сначала всё же из вежливости надо мне посоветоваться с мужем Лили, – забыл, как его там зовут, – а тебе надо согласовать дело с каким-нибудь Толстым». Есенин испугался множества Толстых, развелся с внучкой, и пошел сочинять от расстройства «Страну негодяев», которые, как он правильно подметил, никак не хотят выводиться.
Как-то Есенин и Маяковский играли в городки. Есенин промахнулся и попал палкой по ноге какому-то прохожему. Мужик, оказавшийся членом политбюро – тогда они еще ходили пешком и без охраны, – возмутился и, поглаживая ушибленную ногу, закричал: «Вот пожалуюсь, как член политбюро, нашему вождю – товарищу Троцкому. Он тебе покажет…». «Не угрожай, член, ты, недоделанный, – в общем, миролюбиво ответил Есенин. – Я ведь не нарочно попал. И вообще, вас членов много, а я – Сергей Есенин – один! Подтверди, Володя!» «Точно, такой разгильдяй и хулиган – один! – подтвердил Маяковский. – Катись, мужик, в свое политбюро, пока Сережа тебе еще и в ряшку не заехал!» Тот и покатился. Известно, что оба поэта кончили плохо.
Маяковский, кроме Лили Брик, когда появлялись деньги, погуливал с милыми барышнями. Сидит он однажды в кафе на Тверской с очередной пассией, читает ей стихи, а она поедает конфеты, запивая их дефицитным квасом – времена были тяжелые. Вдруг перед ними появляется слегка подвыпивший Есенин, присаживается за их столик, быстро съедает все конфеты, одобряет квас, допивая его, и уводит у Маяковского барышню под предлогом того, что ей нужно в туалет. Тут уж раздосадованный Маяковский не выдержал, и – пошел сочинять поэму «Про это».
Есенин плелся по булыжной московской мостовой, размышляя – куда податься: то ли пойти в кабак и поискать там вдохновения, то ли по новой жениться для разнообразия, то ли полетать на аэроплане, чтобы ощутить вкус облаков. Прервал его раздумья Маяковский, несший с трудом добытую селедку Лиле Брик и ее мужу. Есенин быстро отобрал у Маяковского половину селедки, съел на ходу, и попросил его передать мужу Лили Брик не только оставшуюся селедку, но и привет от него.
Цветы почему-то пахли бензином на клумбе у автомобильной стоянки рядом с главным входом ОГПУ, когда Есенин рвал их на глазах изумленной охраны, тщательно осматривая каждый цветочек на предмет качества, для подношения Лиле Брик. Тут, подъехавший главный чекист, отрыл рот, чтобы пригрозить расстрелом наглецу за это вопиющее безобразие, но Есенин выпрямился, закрыл рукой, свободной от цветов, чекисту рот, чтобы тот не шумел понапрасну, и попросил передать его по паре цветочков товарищам Троцкому и Ленину от него – Сергея Есенина. «Дело в том, что сейчас я занят подготовкой к визиту в семейство Лили Брик, известной нашим вождям, и не могу поэтому порадовать их своим явлением!», – сказал он с неподдельной озабоченностью.
Как-то купил Есенин галоши Маяковскому на осень, но они оказались тому малы. Тогда они решили подарить их мужу Лили Брик, который вечно простужался. Мужу они пришлись впору, и он был очень доволен, как и сама Лиля!
Бывало, поэт Пастернак на балконе поливает ростки пастернака, а снизу поэт Есенин кричит ему: «Лей, лей веселей, не то взрастет тут сельдерей!». А потом они шли пить водку в ближайший кабак, но Пастернак, в отличие от Есенина, много не выпивал потому, что надо было не забыть снова полить полезное растение пастернак.
Поэт Мандельштам не любил поэта Маяковского за прямолинейность, а политика Сталина – за узкую грудь, съязвив про обладание последним «широкой груди осетина». И он оказался прав. Маяковский не сумел приспособиться к соцреализму, а Сталин – расширить грудь до размеров среднестатистического осетина.
Маяковский завел себе трость, чтобы отбиваться ею при случае от недругов, а вообще-то – дирижировать ею при чтении собственных стихов на улице. Стихи прохожим быстро надоели, и они, отняв трость у сопротивлявшегося Маяковского, поколотили его ею, заметив, что лучше бы он читал стихи Есенина или Блока. Узнав об этом казусе, Есенин посоветовал Маяковскому читать стихи не на улице, а со сцены, чтобы в случае чего можно было сбежать за кулисы.
