— А что, Захар Павлович, подряд на мосты взял? — спросил один из приятелей.
— Взял. Причем за свою цену. Как ни сбивали.
— Как так?
— Так. Его превосходительство решил отдать мне. «Гребнев сделает по совести, а других мы знаем: шпалы гнилые ставят», — сказал его превосходительство. — Не хвалясь, скажу: хоть по казенным, хоть по частным подрядам всегда по правде дело делал. Видит Бог, лучше в убыток, если сам ошибся, но сделаю качественно. Семеновские мосты два раза ремонтировали, а мой, слава Богу, стоит.
Поговорив еще о делах, приятели расстались. Захар Павлович позвал сына:
— Сеня, я еду на шоссе; там заканчивают работу, а тут, если потребуют залог, отдай все, не хватит — возьми у Савельева, — выручит. Я его сам выручал, а теперь все деньги в обороте у тебя.
— Хорошо, сделаю, не в первый раз.
— Знаешь что, Семен Захарович, — говорил молодому Гребневу его приятель Белов. — Друзья мы с тобой с детства, а вот ты начинаешь изменять мне.
— Чем же?
— А тем, что мы вместе задумали отделиться от отцов и дело делать. Я отделился, а ты улизнул от старого друга. На первое время приходилось мне жутко, ну, а теперь ничего, живу. Сам себе слуга, а не отцу. Советую и тебе, дружище, подальше от отца, а теперь самое время удрать, благо его нет, кстати, и мосты-то ты будешь ставить.
— Мосты отец взял.
— Отец. А ты-то кто? Гребнев? Ну и бери их.
— Говорю тебе, отец их взял.
— А заклад давал?
— Заклад даст.
— Даст, а пока он соберется, подряд твой будет.
— Да как же?
— Как? А дело вместе будешь делать?
— Вместе.
— Не попятишься?
— Нет, только научи. Признаться, давно я хотел от отца отделиться, сколько ни работал на его семью, да все как-то совестно было.
— А совесть, Сеня, ныне в сторону, потому сила в кармане, а совесть ничто.
— Ну, говори: сколько надо убить в подряд денег?
— Сто тысяч.
— А закладу пятьдесят?
-Да.
— А платы за подряд сто двадцать пять?
-Да.
— Значит, двадцать пять тысяч чистая выручка, да в запасе пятьдесят? Так?
— Так.
— А у отца велика казна?
— Да тебе на что?
— А ты слушай: хоть и знаешь пятую заповедь, но и одиннадцатую не забывай. Так, сколько у папеньки?
— На руках ничего.
— Стало быть, у тебя? Сколько?
— Пол сотни есть.
— Слушай: завтра я заявлю, что мосты сделаю за сто тысяч и закладу даю сто, выходит, казне даю двадцать пять барышу.
— Что ж? Хочешь отбить подряд? Нет, брат, Гребневы этого не допустят.
— Ха-ха-ха! Струсил? Э-эхма! А еще уговор держим! Ведь это будет подвод один. Правление не захочет Гребнева обидеть; ну и призовут тебя и скажут: «Так и так: за подряд дешевле берут». А ты скажи: как угодно, мол, будет вам, а только за подряд я не возьму копейкой дешевле, потому знаем, сколько он стоит; а что касается залога, извольте получить, вот и оставят за тобой, а ты сейчас же заключай контракт на свое имя; понял?
— Понять-то понял, да заклад отдашь, а там с двадцатью пятью-то дела не сделаешь.
— А разве Старов не даст? Возьми на отца; вот и ладно. Только, брат, знаешь, я тебя научил оборудовать дельце, а ты уж и мне помоги: ты меня порекомендуй превосходительному, я возьму постановку шпал на новую дорогу, работа вместе и барыш пополам, согласен?
— Идет.
— Давай руку. Так-то лучше, чем из папенькиных ручек смотреть.
Много колебался Гребнев-сын, совесть останавливала его идти против отца.
«Бог не благословит моих дел, — думал он, — если я сделаю, как советует мне товарищ».
— Дай подумать, — сказал он Белову.
Но грех силен. Жизнь самостоятельная, без зависимости от отца, соблазнила его: «Да что же, разве я первый и последний так поступаю? Вот Белов отделился же от отца и живет недурно да надеется еще на лучшее».
— Ну, что же, надумал? — спросил на другой день Гребнева Белов.
— Нет, боязно и грешно, — сказал Гребнев.
— Что же, в самом деле, один, что ли, ты так сделаешь? Делают и другие. Да смотри-ка, еще как живут, благоденствуют.
Поколебался Гребнев, но согласился и сделал по совету Белова.
Сказано — сделано: Гребнев-сын обокрал отца.
— Что же это? Кровь на кровь восстала, — говорил старик Гребнев своей плачущей жене. — Для него я не пожалел бы половину капитала, а то убежал, обокрал, под отцовское имя людей обманул. Стыд-то какой! Старика-отца и мать не пожалел, хотя бы братьев да сестер пожалел. Неужели греха не боятся нынешние дети? Отбил подряд, сманил хороших мастеров, артель расстроил, за что? Эх, Сеня, Сеня. Бога ты не боишься.
— Бог с ним, Павлыч: не кляни только его, а у нас пока есть, слава Богу, как-нибудь и сами проживем, и детишек вырастим; только не кляни Семена.
— Не кляни. Да я, что же, кровопивец, что ли какой? Он сын мне, кровь от крови моей, у меня язык не повернется клясть его. Бог с ним. Только вот что не хорошо: восстала кровь на кровь, — добру не бывать. Но я выпью эту чашу, если это угодно Господу.
Старику Гребневу пришлось еще раз вынести тяжелое огорчение. Сын отбил у него во второй раз большие подряды; набил цену на одно дело, старик погорячился, зарвался и взял дело не по силам и не по расчету. Это дело совсем разорило старика.
