— Что это такое? Разве Светлое Воскресение уже наступило? — воскликнул ошеломленный Ануфриев, обращаясь к привидению.
— Нет, я показываю тебе завтрашний день. Смотри, может узнаешь кого-нибудь из знакомых?
Ануфриев стал всматриваться и сейчас же узнал всех, кто проходил мимо него, это были жители Дубков.
Всматриваясь в толпу, он вдруг увидел себя, важно шедшим посередине улицы. Все встречные снимали перед ним шапки и почтительно низко кланялись. Он отвечал небрежным кивком головы и только перед некоторыми, одетыми более богато, чуть-чуть приподнимал картуз.
В первую минуту он сам себе очень понравился, но позже ему что-то больно-больно кольнуло сердце.
Что же так больно поразило Ануфриева? А то, что он вдруг заметил: что при встрече с ним радостные лица вдруг изменялись, становились грустными, испуганными, но как только он проходил, улыбка снова появлялась на угрюмых лицах. Все в этот день встречались как родные, любимые братья, и только его одного никто не приветствовал, не высказывал ему своих пожеланий, а дети, мало того, разбегались в стороны при его приближении.
— Пойдем за тобой и станем смотреть, что ты будешь делать в этот день, — произнесло приведение, дотрагиваясь до плеча Ануфриева.
— Нет, нет! Не хочу!
— Почему же?
— Не хочу, я и без того знаю, что буду делать, — ответил он, опуская глаза и краснея в первый раз в жизни. — Спасибо тебе, что ты показал мне самого себя. Я изменюсь! Я не буду таким, каким я был до сих пор. Я буду добрым. Я только теперь понял, каким злым человеком был я, — бессвязно лепетал Ануфриев, чувствуя, как боль в сердце все усиливается.
— Куда же ты хочешь идти? — спросил призрак.
— Домой, домой! Никуда не хочу!
— Нет, я тебе советую посмотреть на людей, может быть, ты увидишь еще много интересного.
— Ну, хорошо, веди меня куда хочешь, — сказал Ануфриев.
Он почувствовал, что поднимается над землей и летит, секунда, две, и они снова опустились на землю.
Ануфриев огляделся и увидел, что они стоят у крайней избы села, где жил самый бедный мужик из всех дубковских обывателей — Касьян.
— Войдем в избу, — сказал призрак, и они очутились в темной, переполненной дымом, с обвисшим потолком, клетушке.
Касьян сидел за пустым столом и, опустив голову на руки, тяжело задумался. Жена его, худая, болезненная, изнуренная работой женщина с заплаканным лицом, качала люльку, в которой плакал грудной голодный ребенок: молоко от бескормицы у жены Касьяна почти пропало.
В избе царила полнейшая тишина, прерываемая только плачем ребенка; наконец женщина, сквозь всхлипывания, заговорила:
— И за что Господь наказывает. Одним много всего, а другим нет ничего.
— Не греши, жена, — строго перебил ее муж. — Его святая воля: не дает — значит, так надо.
Женщина сразу смолкла и даже перекрестилась.
— Сходил бы ты хоть к Ануфриеву — хоть хлеба бы выпросил, ведь второй день голодные сидим. Авось даст к празднику.
— Ходил вчера, не дает. Говорит: «За тобой и так много!» — мрачно ответил Касьян.
— Тятя, хлебца! — жалобным голосом воскликнул старший ребенок.
— Потерпи, сынок, потерпи — к вечеру принесу, — успокаивал его отец.
Ануфриев почувствовал, как еще больнее стало ныть его сердце, и вдобавок ему стало стыдно за себя и жалко Касьяна. Чего бы он только ни дал, чтобы этого не было, чтобы он мог сейчас же вынуть кошелек с деньгами и отдать его Касьяну, но сделать это было невозможно.
Он стал тянуть за руку своего путеводителя, но тот не трогался с места, и Ануфриев поневоле должен был стоять, смотреть и каяться.
Едва ребенок смолк, успокоенный обещанием отца, что к вечеру будет хлеб, как на пороге показалась сестра жены Сергея.
— С праздником! — весело воскликнула она. — Христос Воскресе! — И она, перецеловавшись со всеми, поставила на стол небольшую корзину, постепенно выложила оттуда с десяток красных яиц, кусочек жареной баранины, чашку творога и половину каравая черного хлеба.
— Это вам Сергей Ильич прислал вместо красного яичка, — сказала она.
Надо было видеть радость детей и бедной жены Касьяна при виде всех этих вещей.
Один только Касьян, по-видимому, не обрадовался.
— Зачем это Сергей Ильич беспокоится — сам бедный, а еще с другими делится. Совестно и брать-то, а делать нечего — второй день не ели, — сказал он.
— Пойдем, пойдем отсюда, я не хочу здесь оставаться больше, — зашептал Ануфриев, чувствуя, что в его сердце втыкают ножи.
Они понеслись.
Не станем рассказывать подробно, что ему призрак показал. Упомянем только в нескольких словах, что он, Ануфриев, после этого видел.
Он видел семью своего племянника, которые согласившись поделиться разговеньем с Касьяном, сами разговелись впроголодь, но были веселы и ласковы друг с другом. Он видел много семейств, где все были веселы и довольны, но нигде никто не поминал его добрым словом. Всюду, если кто вспоминал о нем, то бранью, как о человеке неприятном.
