Праведный палач полностью

Во времена собственной молодости Франц никогда не упоминал о юности или возрасте преступников, которых он казнил. Если бы не городские хроники, в которых отмечается точный возраст повешенных им молодых воров, мы бы даже не узнали, что перед ним на эшафоте были несовершеннолетние. Единственное исключение – повешение семи молодых воров в возрасте от 13 до 18 лет 11 и 12 февраля 1584 года. Эти пять мальчиков и две девочки были изгнаны несколько раз за кражу со взломом, а одной из девушек, Марии Кюршнерин (она же Мария Стрелок), Майстер Франц за год до этого даже отрезал уши. Шокирующая групповая казнь столь молодых преступников привлекла огромную толпу и произвела особое впечатление на местных хронистов, которые записали возраст молодых, а также множество других деталей (см. иллюстрацию ниже). Двадцатидевятилетний Франц Шмидт, напротив, отмечает только то, что воры «врывались в дома граждан и похитили изрядное количество вещей». Затем он добавляет одну, по-видимому тревожащую его, деталь: в Нюрнберге «никогда ранее не случалось» повешения женщин. О таком существенном моменте, как возраст девушек, в дневнике ни слова[383].

Но десять лет спустя Майстер Франц с готовностью признает, что двум ворам, Гензе Кройцмайеру и Гензе Бауру, было «обоим около 16 лет» и, вероятно по этой причине, «из милосердия они были казнены мечом». С этого момента он регулярно отмечает возраст всех казненных несовершеннолетних, не чувствуя необходимости в каких-то особых оправданиях своим действиям, кроме как «много украл»[384]. Шмидт добавляет, что и 16-летнему Бальтазару Прайссу, и 15-летнему Михелю Кенигу была предоставлена масса возможностей, чтобы исправиться, но каждый раз они «не отказывались от воровства или не могли прекратить [красть]»[385]. В его рассказе о другом групповом повешении – тоже пяти воров, но немного старше, 18 и 19 лет, – мы находим еще меньше сочувствия.

Нюрнбергская хроника 1584 года фиксирует беспрецедентное повешение двух молодых женщин, а на следующий день пятерых юношей – все они были членами местной банды, совершавшей кражи со взломом (1616 г.)

Как относиться к оправданию зрелым Францем пыток и казней подростков? Должны ли мы считать его невнятные рассуждения об их неисправимости попыткой убедить собственную неспокойную совесть, что наказания справедливы? Или он, подобно членам магистрата, настолько разуверился в молодых людях из-за многократных преступлений, настолько был возмущен их пренебрежением к актам милосердия совета, что действительно считал виселицу самым подходящим для них местом? Если это так, то служит ли это свидетельством мрачного, даже циничного взгляда на человеческую природу?