– Я выйду за тебя замуж самое раннее через год. Я правда хочу выйти за тебя замуж. Только как быть с Олив? Мы обязаны подождать.
– Ребенок не может ждать.
– Мы с тобой знаем, куда обратиться, чтобы его не было.
– Или чтобы был.
– Ну как можно родить ребенка и чтобы никто не заметил что я беременна?
Ее опять вырвало. И Толстуха Дот поспешила к сортировочному столу узнать, что происходит.
– Гомер, где твое воспитание? Нечего смотреть, как девушку рвет, – пожурила она Гомера. – Встань, девочка, в середине подальше от двери. Там пахнет только яблоками. – Она обняла Кенди за плечи своей необъятной толщины рукой. – Туда вонь от тракторов не доходит.
– Ну, я пошел. Пока, – махнул обеим женщинам Гомер.
– Кому приятно, чтобы в такую минуту тебя видел мужчина, – сказала Толстуха Дот.
– Точно, – ответил Гомер, возможно, в недалеком будущем отец.
В Мэне предпочитают, зная о чем-то, не распускать язык. Никто ни разу не обмолвился, что Кенди беременна, но это не означало, что никто ничего не знал. В Мэне понимают, любой парень может обрюхатить любую девушку. Что они будут делать – их забота. Понадобится совет – спросят.
В «Краткой летописи Сент-Облака» д-р Кедр записал однажды: «Если бы сирота мог выбирать, интересно, что бы он предпочел – свое рождение или аборт?» Гомер как-то задал этот вопрос Мелони. Она не задумываясь бросила: «Аборт». И спросила: «А ты?» Гомер ответил: «Рождение». «Да ты наяву грезишь, Солнышко», – сказала ему тогда Мелони.
Теперь Гомер был согласен с Мелони, он жил в грезах. Путал мальчишек, кто сколько корзин собрал, хвалил и ругал не тех, кого надо. Увидев, как два оболтуса швыряются яблоками, Гомер ради спасения урожая, своего авторитета и в назидание другим отвез вредителей в павильон, лишил на полдня удовольствия собирать яблоки, более суровой кары он придумать не мог. А когда вернулся в сад, пришлось разнимать уже две сражающиеся армии: всюду раздавленные яблоки, ящики на прицепе облеплены яблочными ошметками, а от горячего капота трактора пахнет печеными яблоками, видно, одна из воюющих сторон использовала его как прикрытие. Пожалуй, только Вернон Линч мог бы справиться с ними. У Гомера все помыслы были заняты Кенди.
На пирсе Рея Кендела они теперь вечерами сидели рядом, правда, недолго из-за наступивших холодов. Сидели прислонившись к стойке пирса в самом его конце, где Рей часто видел Кенди с Уолли, в точно такой же позе. Только спина у Уолли была прямая, как будто уже тогда он чувствовал ремень, которым будет пристегнут к креслу пилота.
Рей понимал, почему их любовь так безрадостна, и жалел их. Он-то знал, каким счастьем может одарить человека любовь. Конечно, все дело в Олив, он и сам относится к ней с особым почтением. Именно из-за нее их любовь как бы одета в траур.
– Вам бы надо отсюда уехать, – сказал им Рей. Но произнес эти слова вполголоса, да и окно было закрыто.
Гомер боялся давить на Кенди – она может отказаться от него и ребенка. Он знал, Кенди не хочет сыпать соль на рану Олив. Но и второй аборт – хорошего мало. Она бы вышла за него замуж, родила ребенка, если бы можно было скрыть от Олив беременность. Кенди не стыдилась ни своих чувств к Гомеру, ни беременности. Ее мучило одно – Олив будет презирать ее за непостоянство. Ее вера в то, что Уолли жив, оказалась не столь прочной, как вера Олив. Довольно частая ситуация – мать единственного сына и его возлюбленная нередко соревнуются в любви к нему.
Но вот сам себе Гомер удивлялся. Он любил Кенди, страстно желал ее. И неожиданно для себя обнаружил, что хочет от нее ребенка.
Они были еще одной парой, попавшей в западню. Жили иллюзиями, которые заменяют жизнь.
– Кончим собирать яблоки, – сказал Гомер Кенди, – и поедем в Сент-Облако. Скажу Олив, что там я сейчас нужнее. Это правда. Из-за войны до них никому нет дела. Отцу ты объяснишь, что это еще одна повинность военного времени, он поймет. Наш долг быть сейчас там, где труднее.
– Ты правда хочешь, чтобы я родила ребенка? – спросила Кенди.
– Я хочу, чтобы у нас родился наш ребенок, – сказал Гомер. – А когда он родится и вы оба оправитесь, мы вернемся. Скажем твоему отцу и Олив, что полюбили друг друга и поженились.
– И зачали ребенка здесь, еще до отъезда?
Гомер, который любил смотреть на яркие и холодные – настоящие звезды ночного мэнского неба, вдруг отчетливо различил очертания будущего.
– Мы скажем, что усыновили ребенка, – сказал он. Поняли, что это еще один долг – перед Сент-Облаком. Я и правда сознаю себя должником.
– Усыновили своего ребенка? Значит, наш ребенок будет думать, что он сирота?
– Конечно, нет. Он ведь наш. И он будет знать, что наш Мы просто скажем, что усыновили. Ненадолго. Ради Олив.
– Но ведь это обман.
– Точно, – кивнул Гомер. – Вынужденный и ненадолго.
– Но может ведь так случиться, что не надо будет говорить про усыновление? Вдруг можно будет сказать правду?
– Вполне может быть, – согласился он. «Вся жизнь – ожидание и надежды», – подумал он и уткнулся носом в волосы Кенди.
