Уолли не отреагировал на шутку, и летчик спросил, бывал ли Уолли на Цейлоне. Уолли опять ничего не ответил, мысли его блуждали далеко.
И англичанин продолжал:
– Мы не только посадили им первые каучуковые деревья и создали каучуковые плантации, мы научили их заваривать чай. Растить чай они умеют, и неплохо, но на всем чертовом острове не выпьешь и чашки хорошо заваренного чая. А они еще требуют независимости, – сказал англичанин.
– Девяносто два градуса, – улыбаясь повторил Уолли.
– Да, приятель. Постарайся расслабиться.
Во рту у Уолли отдавало корицей; когда он закрывал глаза, перед ним плыли огоньки ярко-оранжевых бархатцев.
Вдруг сингалезцы разом забубнили что-то – после того, как радио выкрикнуло какой-то приказ, и запел хор.
– Чертовы буддисты! – воскликнул летчик и стал объяснять Уолли: – Они даже молятся по команде, переданной по радио. Это и есть Цейлон. На две трети чай, на одну треть каучук и молитвы.
Он опять что-то резко сказал цейлонцам, и они стали молиться тише.
Когда летели над Индийским океаном – очертания Цейлона еще не появились, – летчик заметил невдалеке самолет и забеспокоился.
– Вот, черти, когда надо молиться, – крикнул он сингалезцам, видевшим девятый сон. – А этот, японский «Москит-Б», он как выглядит? – спросил он у Уолли. – Он что, зашел тебе в хвост?
– Девяносто два градуса, – сумел только произнести Уолли.
После войны Цейлон обретет независимость, а еще через двадцать четыре года станет называться Шри-Ланка. Но у Уолли от Цейлона останется одно воспоминание – там нестерпимо жарко. В каком-то смысле парашют его так никогда и не приземлился; и все десять месяцев Уолли как бы парил над Бирмой. Все, что с ним там произошло, осталось у него в памяти причудливым переплетением фантазии и действительности, ничем не отличающимся от эфирных полетов д-ра Кедра. То, что он вернулся с войны живой, правда парализованный, неспособный к зачатию, с неходящими ногами, было предсказано в вещих снах Толстухи Дот Тафт.
В Сент-Облаке было тридцать четыре градуса[11] по Фаренгейту, когда Гомер пошел на станцию продиктовать станционному начальству телеграмму Олив Уортингтон. Гомер не мог позвонить ей и так прямо солгать. Но ведь и Олив не позвонила. Видно, у нее были на это свои соображения. Диктуя телеграмму, Гомер не сомневался: и Рей, и Олив знают, что произошло в Сент-Облаке. Телеграмма была вежливая, слегка формальная, осторожная. Правда прозвучала бы грубо, а Гомеру всякая грубость претила. В телеграмме стояло:
ДАЙ БОГ СИЛ ВАМ И УОЛЛИ ТЧК
КОГДА МЫ УВИДИМ ЕГО ВОПРОС
КЕНДИ И Я СКОРО БУДЕМ ТЧК
Я УСЫНОВИЛ МЛАДЕНЦА МАЛЬЧИКА ТЧК
С ЛЮБОВЬЮ ГОМЕР
– Усыновили? – удивился начальник станции, очень молоды?
– Точно, – ответил Гомер Бур. А вот Кенди отцу позвонила.
– Вы ведь
– Его привезут, может, через месяц, а может, через три, – сказал Рей. – Ему надо набрать вес. Не ближний свет лететь в Америку. И еще всякие анализы. Не забывай, война ведь еще идет.
На другом конце провода Кенди плакала не переставая.
– А ты-то как, девочка? – спросил Рей.
Вот тут и надо было ей сказать отцу про ребенка, которого она недавно родила. Но она сказала другое.
– Гомер усыновил мальчика, – произнесла она сквозь слезы, – одного из сирот.
– Только одного? – после небольшой паузы сказал Реймонд Кендел.
– Он усыновил новорожденного мальчика, – повторила Кенди. – Я, конечно, тоже буду ему помогать… Мы как бы вместе его усыновили.
– Вместе?
– Его зовут Анджел, – сказала Кенди.
– Благослови его Бог. Благослови вас обоих. Кенди опять заплакала.
– Усыновил, говоришь? – переспросил Рей.
– Да, – сказала Кенди. – Одного из сирот.
Она перестала кормить Анджела, и сестра Эдна научила ее сцеживать грудь. Анджелу смеси явно не нравились, и он несколько дней проявлял характер. Кенди тоже была в дурном настроении. Гомер как-то сказал, что к возвращению в Сердечную Бухту волосы у нее на лобке отрастут.
– Господи, да кому, кроме тебя, интересно, отросли у меня волосы на лобке или нет, – ответила она.
И Гомер был настроен невесело.
Д-р Кедр предложил ему подумать все-таки о профессии врача, на что Гомер отреагировал довольно нервно. Кедр подарил ему новехонькую «Анатомию» Грея, известный учебник Гринхилла «Гинекология» и шедевр британской медицины «Женские болезни».
– Господи помилуй, – взмолился Гомер. – Я отец. Я хочу стать фермером, выращивать яблоки.
– Но ты в акушерстве станешь светилом, – сказал ему д-р Кедр. – Подучишься в гинекологии, в педиатрии, и тебе цены не будет.
– На худой конец буду ловить омаров.
– Я подпишу тебя на «Новоанглийский медицинский вестник» и на другие необходимые журналы.
– Но я ведь не врач, – устало сказал Гомер.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Кенди Гомера.
– Как полагается сироте, – ответил Гомер. Они лежали крепко обнявшись, не помышляя о большей близости. – А ты как? – спросил он.
– Я ничего не знаю. Сначала мне надо его увидеть, – честно призналась Кенди.
– А что ты тогда будешь знать?
