– Гомел! – опять крикнул его крестник.
– Пожалуйста, выметайтесь отсюда, – повторно приказал Гомер.
– Что там у тебя? – не унимался Кудри Дей и протянул к подносу руку.
Гомер успел перехватить чумазую ручонку и вывернул ее за спину, удерживая при этом поднос с младенцем с ловкостью жонглера. Кудри попытался бороться.
– Ой, – воскликнул он.
Давид Копперфильд встал на ноги в коробке, но потерял равновесие и опять сел на дно. Гомер чуть-чуть дернул вверх заведенную за спину руку, Кудри согнулся пополам и уперся лбом в край коробки.
– Пусти, – взмолился он.
– Пущу, если сейчас же исчезнешь. Идет? – сказал Гомер.
– Идет, – ответил Кудри Дей. Гомер отпустил его, и мальчишка прибавил: – С тобой шутки плохи.
– Точно, – согласился Гомер.
– Гомел! Гомел! – все кричал стоящий в коробке Давид Копперфильд.
Кудри Дей вытер нос драным рукавом и, резко дернув коробку, уронил своего пассажира.
– Ты что! – захныкал малыш.
– Замолчи сейчас же, – приказал ему Кудри.
И потащил ящик к выходу, бросив на прощание грустно-покорный, полный немой мольбы взгляд. Он тащил ящик, покачиваясь на ходу – легко ли тащить такую тяжесть! Гомер обратил внимание, что ботинки у Кудри надеты не на ту ногу, один шнурок развязался. Но он больше не стал выговаривать ему, это уж было бы слишком, Кудри был выдумщик и неряха. Но выдумку надо поощрять, она важнее опрятности. Тем более для сироты.
– Пока, Кудри, – сказал Гомер вслед согнутой спине мальчика, незаправленная рубаха свисала у того до самых колен.
– Пока, Гомер, – ответил, не поворачиваясь, Кудри. Когда он поравнялся с провизорской, оттуда вышла сестра Эдна.
– Надеюсь, ты не собираешься здесь играть, – строго проговорила она.
– Мы уже уходим, уходим, – заверил ее Кудри Дей.
– Медна, – закричал со дна коробки Давид Копперфильд.
– Не Медна, дурак, а Эдна, – поправил его Кудри.
А Гомер как раз подошел к открытой двери кабинета сестры Анджелы; д-р Кедр сидел за машинкой, но не печатал, а смотрел в окно, даже лист бумаги не был заложен в каретку. В отсутствующем выражении его лица Гомер заметил ту счастливую отрешенность, какую вызывали пары эфира, когда д-р Кедр удалялся в провизорскую «немного вздремнуть». Наверное, это греющее душу состояние д-р Кедр умел вызывать, просто глядя в окно. Гомер думал, что д-р Кедр эфиром заглушает боль; он подозревал, что в Сент-Облаке у всех всегда что-то болит, и д-р Кедр призван эту боль исцелять. Самого Гомера от приторного запаха эфира мутило, и он никогда бы не стал его применять как болеутоляющее средство. Гомер еще не знал, что существует непреодолимое влечение. Лицо у д-ра Кедра выражало такую отрешенность, что Гомер остановился в дверях, не решаясь нарушить ее своей мрачной ношей; он уже было повернулся, чтобы уйти.
Но не тут-то было. Соприкосновение с душой даром не проходит, а родившееся ощущение некоей миссии требует не мимоходом брошенных фраз, а более осязаемого действия. Помедлив на пороге кабинета сестры Анджелы, Гомер решительно двинулся к столу и с металлическим стуком опустил поднос на каретку машинки. Маленький трупик оказался на уровне шеи д-ра Кедра – совсем близко, может цапнуть, как говорят в Мэне.
– Доктор Кедр! – позвал Гомер Бур.
Д-р Кедр очнулся и посмотрел поверх младенца на Гомера.
– Причина внутреннего кровотечения, – продолжал Гомер, – перерезана дыхательная артерия. В чем вы сами можете убедиться.
Д-р Кедр посмотрел на поднос, помещенный на машинку. Он вглядывался в младенца, как в исписанную им страницу: хочу казню, хочу помилую.
За окном кто-то что-то кричал, но ветер так мочалил слова, что разобрать их смысл было невозможно.
.– Господи, помилуй, – произнес Уилбур Кедр, глядя на перерезанную артерию.
– Я должен вам сказать одну вещь, я никогда не буду делать аборты, никогда, – вдруг выпалил Гомер. Это решение логически вытекало из перерезанной артерии. Во всяком случае, по мнению Гомера.
Но д-р Кедр был явно в недоумении.
– Не будешь? Что не будешь? – переспросил он.
Крики снаружи усилились, но более внятными не стали. Гомер и д-р Кедр молча глядели друг на друга, разделенные мертвым младенцем из Порогов-на-третьей-миле.
– Иду, иду, – послышался голос сестры Анджелы.
– Это Кудри Дей, – объяснила сестре Анджеле сестра Эдна. – Я только что выпроводила его отсюда вместе с коробкой и Копперфильдом.
– Никогда, – повторил Гомер.
– Значит, не одобряешь? – спросил его д-р Кедр.
– Я не вас не одобряю. Я это не одобряю. Я этого делать не могу.
– Но я ведь тебя никогда не принуждал. И не буду. Такие решения человек принимает сам.
– Точно, – кивнул Гомер.
Открылась входная дверь, но что кричал Кудри Дей, все равно нельзя было разобрать. В стойке у двери провизорской звякнули пробирки, и тут д-р Кедр с Гомером первый раз явственно услыхали: «Мертвец!»
– Мертвец! Мертвец! Мертвец! – кричал Кудри Дей. Его истошные вопли аранжировались нечленораздельными выкриками Копперфильда-младшего.
– Какой мертвец, Кудри? Где? – ласково спросила мальчика сестра Анджела.
Кудри первый обнаружил станционного начальника, но не узнал его. Он видел его лицо долю секунды.
