По голому склону холма, где не так давно воображение Уолли насадило молодой яблоневый сад, юный Копперфильд тащил вверх по первому, еще мокрому снегу картонную коробку из-под гигиенических пакетов; их в ней было четыреста, Копперфильд это знал, потому что сам ее распаковывал; в коробке сидел юный Стирфорт. Дотащив коробку почти до верха, Давид Копперфильд осознал ошибочность своей затеи. Во-первых, нелегко тащить в гору Стирфорта, а во-вторых, под его тяжестью и из-за мокрого снега дно у коробки размякло. Даже если он втащит ее наверх, можно ли съехать на ней, как на санках?
— Ночи, ночи, Дымка, — распевал в коробке Стирфорт.
— Молчи, дурак, — крикнул ему Копперфильд.
Д-р Кедр очень устал. И пошел отдохнуть в провизорской. Хмурый зимний свет окрашивал белые стены в серые тона. И на какой-то миг Кедр потерял представление, что сейчас — день или вечер, осень или зима. «Отныне, — решил он, — каждое мое действие должно быть взвешенно и целенаправленно. Нельзя попусту тратить время. У меня его нет».
Мысленным взором, затуманенным парами эфира, он вдруг увидел в зеркале-расширителе шейку матки. Большой и указательный пальцы привычно держали расширитель открытым; чья же это шейка матки? На запястье у него легчайший завиток. Такой светлый, почти сливается с его бледной кожей. Д-р Кедр тряхнул рукой, и завиток поплыл в воздухе. Оглушенный эфиром, он левой рукой попытался поймать его. Так ведь это ее шейка матки! Как же ее звали?
— Такое игрушечное имя, — громко сказал д-р Кедр. «Кенди!» — вспомнил он. И засмеялся.
Сестра Эдна, проходя мимо провизорской, задержала дыхание и прислушалась к смеху. И хотя она задержала дыхание, ее старые глаза заслезились от эфира. Да еще эта пыль. Да еще сироты — от них тоже нет-нет и набегут на глаза слезы.
Она приоткрыла входную дверь, чтобы проветрить коридор. И увидела, как по склону холма съезжает вниз большая картонная коробка из-под стерильных пакетов. Что же в ней сейчас? Что-то очень тяжелое. Коробка едет медленно, толчками. То затормозит на голой земле, то споткнется о камень, свернет в сторону и опять скользит вниз. Первым из нее вывалился Стирфорт, она сразу узнала его по слишком большим варежкам и лыжной шапочке, которая вечно съезжала ему на глаза. Он немного проехался вниз рядом с коробкой, но на плоском месте остановился, встал и полез. Вверх за варежкой, которую потерял по дороге.
Вторым из коробки вылетел, конечно, Давид Копперфильд, он катился вниз, крепко сжимая в руках большой кусок намокшего картона, который разваливался на глазах.
— Шволочь! — крикнул Копперфильд. К счастью, из-за шепелявости его ругательства звучали не так уж страшно.
— Закройте двери! — крикнул д-р Кедр.
— Здесь надо немного проветрить, — не без задней мысли ответила Эдна.
— А я было подумал, вы хотите заморозить неродившихся младенцев.
«Может, именно это очень скоро случится со всеми нами», — подумала сестра Эдна, не переставая гадать, что им сулит будущее.
Тяжелый надувной матрас, на котором так любил плавать Сениор Уортингтон, под порывами декабрьского ветра метался от одной стенки плавательного бассейна к другой, обламывая ледяные корки, нарастающие по его краям. Олив и Гомер еще в начале осени спустили в бассейне треть воды, чтобы из-за дождей и таяния снега вода не переливалась через край.
Крепчавшему холоду никак не удавалось усмирить матрас, и он, подобно коню, сбросившему всадника, продолжал носиться по бассейну, подгоняемый ветром. Олив изо дня в день смотрела на него в кухонное окно; и Гомер ждал, когда же она решится наконец от него избавиться.
В начале декабря Кенди на выходные ожидали домой. Гомер был в смятении. Что делать? Как увидеться? Позвонить? Пятница тяжелый день, в такие дни трудно принимать решения. Он отправился в школу пораньше, хотел до урока попросить у мистера Гуда тушку кролика в собственное распоряжение. А если нельзя, пусть пересадит его на другое место. Баки ухитрился искромсать внутренности кролика до неузнаваемости, и все его разговоры вертелись вокруг одной темы — органов размножения. От этого идиота можно было сойти с ума. Услыхав, что у некоторых сумчатых два влагалища, он пришел в невыразимый восторг.
— Представляешь, у них этого два! — толкнул он Гомера
— Точно, — кивнул Гомер.
— Ты что, не понял? — Баки еще сильнее толкнул его. — Представь, что ты опоссум. Ведь ты мог бы с другом трахать свою опоссумиху.
— Зачем это мне? — удивился Гомер.
— Нет, ты подумай, две дырки! — распалялся Баки. — Глупая ты башка!
— Сомневаюсь, что опоссумов это очень волнует.
— А я что говорю! Им-то это зачем. Две дырки, и у кого — у опоссумов! Они же, кретины, в этом ничего не смыслят. Представь, что у девушки твоей мечты две дырки, а она не дает. От этого можно рехнуться.
— Девушки моей мечты, — повторил Гомер.
«Девушку моей мечты любят двое, — подумал он. — Вот от чего можно рехнуться».
Словом, в пятницу он отправился в школу пораньше. Хотел просить, чтобы его посадили с кем-то другим. А лучше всего, дали бы другого кролика.
