Древняя боевая башня превратилась ныне в музей, но прошлое готово ожить в ней – и в вас, стоит лишь погрузиться в повествования о «делах давно минувших дней». Смотритель-экскурсовод музея расскажет вам о том, как сражались здесь столетия назад империя Пресветлых, обладающих даром богов, и неожиданно объединившиеся варварские племена. Вы почувствуете на себе, каково им было тогда.Слабонервных посетителей просим заранее покинуть башню! Ибо скоро здесь начнут твориться странные вещи, прошлое играючи смешается с настоящим – и тогда вам крайне необходимо будет узнать Правила Игры!КОРОТКО ОБ АВТОРЕВЛАДИМИР КОНСТАНТИНОВИЧ ПУЗИЙ (псевдоним – Владимир Аренев) начал писать в 1995 году. Сегодня он автор пяти романов, около двух десятков рассказов и повестей, многочисленных литературно-критических статей и интервью с писателями-фантастами. Живет в Киеве. Пишет на русском и украинском языках и нередко переводит свои произведения с одного языка на другой. Печатался в таких изданиях, как «Уральский следопыт», «Порог», «Пульсар», «Майдан-XXI», «Одноклассник» и т. д.В 2000 году в серии «Фантастический боевик» вышел в свет роман-дилогия «Черный искатель смерти» из цикла «Летописи Ниса» (всего в цикле автором задумано четыре таких мегаромана).Творчество писателя охватывает широкий спектр жанров и тем: здесь и сюрреалистический мини-роман «Под небом голубым», и соединение эпического батального повествования с «детективом замкнутого пространства» в «Правилах игры», и мифопоэтический роман в стихах «Лабiринт» (на украинском языке).В настоящее время автор работает над мистико-философской книгой «Круги на земле».
Вся наша жизнь – игра Исуур.
В ущелье Крина мы попали только к вечеру. Автобус бесшумно остановился перед гостиницей – разомлевшие от жары и долгой тряски пассажиры начали выбираться из салона. Кто-то щелкал фотоаппаратом, но слишком лениво, скорее по привычке: туристы все-таки...
Большинство же просто стояло и, запрокинув головы, глазело на «Последнюю башню». Это массивное каменное сооружение когда-то было сторожевой башней, но с тех пор минуло уже несколько сотен лет. Нынче же важная стратегическая единица старого Ашэдгуна превратилась в не менее важную туристическую единицу Ашэдгуна нового. Верно сказал древний мудрец Исуур: «Время – великая сила, обладающая способностями лекаря и капризным характером ребенка». Годы превратили башню в место паломничества тех, чьи предки когда-то штурмовали ее стены. А что будет еще через пару сотен лет?..
От этих мыслей меня оторвал негромкий, но властный голос:
– Господа туристы, прошу вас подойти ко мне.
У подножия широкой каменной лестницы, ведущей наверх, стоял сухощавый старик, облаченный в серую хламиду и подпоясанный нарагом – поясом с метательными ножами. Светло-голубые глаза внимательно осмотрели каждого из прибывших, затем последовали шаг вперед и почтительный поклон.
– Гостиница «Последняя башня» рада приветствовать дорогих гостей. Я ваш повествователь, господа. Меня зовут Мугид, и именно мне предстоит познакомить вас с трагической историей четырех башен Крина.
Мы приблизились к старику и смотрели на него во все глаза. Вроде бы ничего особенного в нем не было. И тем не менее он – повествователь. Один из немногих людей, способных не только на словах, но и зрительно-акустическо-тактильными образами передать все, что произошло здесь четыре сотни лет назад. Талантом повествователя обладают считанные единицы, и все они добровольно соглашаются стать живым аттракционом. Странные люди... До сих пор неясно, например, как удается повествователям передавать эти самые образы, как они добиваются того, что внимающий испытывает эффект присутствия, откуда, наконец, они знают о том, что случилось сотни лет назад. Ученые давно уже потеряли надежду исследовать сей феномен и только махнули рукой: пускай живут, как хотят. И повествователей это, похоже, вполне устраивает.
– Впрочем, господа, – продолжал тем временем старик, – сегодня вы должны как следует отдохнуть, чтобы завтра мы могли всецело заняться повествованием. Прошу вас, следуйте за мной.
Он развернулся и стал подниматься по лестнице. Мы шли за ним, благоговейно притихшие и готовые погрузиться в романтическую атмосферу былого.
К сожалению, это «погружение» началось буквально с первых шагов. По непонятной причине хозяева «Башни» решили не тратиться на сооружение здесь лифта или другого подъемного устройства, и мы вынуждены были идти наверх пешком.
Впрочем, лучше так, чем подземными путями да в полной темноте, – подумалось мне. – Ведь когда-то даже этой лестницы не было, а все четыре башни, расположенные в ущелье, имели лишь два входа – по одному на каждую сторону, – и начинались они где-то аж в долине Ханха. Это потом уже в стене вырубили лестницу – когда Крина потеряло свое стратегическое значение.
Строители лестницы позаботились об усталых путниках: через равные промежутки ступеньки чередовались с небольшими площадками, на которых можно было остановиться и перевести дух. Мы честно останавливались и переводили.
Площадки, в отличие от самой лестницы, были оборудованы невысокими металлическими ограждениями. Я подошел к краю, прислонился к холодным прутьям заборчика и, перегнувшись, посмотрел вниз. Автобус, который привез нас сюда, уже почти выехал из ущелья, и можно было различить только его ярко-желтую крышу.
Солнце садилось, и в Крина стало темнее и прохладнее. В сумерках дно ущелья просматривалось плохо; там зашевелились тени, и казалось, это духи древних воинов пришли сюда, чтобы поприветствовать нас. Я поежился и взглянул на повествователя. Старик стоял в стороне от группы и смотрел туда же, куда и я минуту назад, – вниз. Его загорелое лицо в накатывающейся темноте выглядело совсем черным, только развевались на ветру седые пряди. Мугид словно забыл о том, где он и кто он: безжизненно повисли руки, и взгляд устремился в одну точку, наблюдая нечто, скрытое от нас, неповествователей. Потом старик вздрогнул и, извинившись, повел гостей дальше.
Теперь мы были даже рады продолжить восхождение, потому что на лестнице стало ощутимо холоднее. К тому же не знаю, как других, – меня смущал вид вечернего Крина. Было в нем нечто мистическое, древнее – вызывавшее из самых глубин памяти тот давний, детский, казалось, навсегда побежденный страх перед темнотой.
