Соседи по нарам еще долго вспоминали прежнее свое лагерное житье-бытье, но меня это не интересовало. Интересовало меня, как я доберусь до второго «гроссмейстера». Он был для меня поважней, чем Аркадий Петрович Маевский. Это он занес меня в список смертников, поставил в пеший строй, обреченный на истребление, и с него я хотел за это спросить в первую очередь.
Изучив персональные дела четверых бывших «полярников», отложенные в долгий ящик под нижней полкой нашего с Гудвином купе, я почерпнул из них дополнительные сведения, придавшие Митькиной версии сравнительно законченный характер. Сравнился без особых усилий Отар Кипиани, младший менеджер финансово-промышленной группы, с убиенным охранником филиала «Дека-Банка» Семеновым, и без видимых натяжек сопоставился утопленник Вирки с исполнительным директором бельгийского отделения «Третьего полюса» Рокотовым. Совпали примерно и даты их «выбывания». Добавив к ним Стрижа с Варданяном, я приобрел таким образом схему размена более-менее равнозначных фигур. Что и требовалось доказать.
Итак, шахматная партия существовала. Ставки в ней, судя по количеству пролитой крови, были чрезвычайно высоки. По гипотетическим условиям игры соперники лишь утратили возможность ее продолжения из-за моей феноменальной живучести. Остановить же партию вовсе какими-то жалкими публикациями-однодневками было утопией. Остановить я ее мог только прямым попаданием в голову извращенца Маевского. Подобрался я к нему раз, сумел бы подобраться и второй. Тем более обладая его адресами и явками. А ежели не подобраться, так подстрелить с дальней дистанции. Я, конечно, не Ли Харви Освальд, но и Маевский не президент супердержавы. Что до нравственного аспекта подобного мероприятия, то здесь я и вовсе чувствовал себя неуязвимым: прикончить бешеную собаку — поступок благой со всех точек зрения. Здесь я только оказал бы услугу себе и обществу. А рассуждать о подмене собой органов юстиции при наличии в этих органах такой сволочи, как следователь Задиракин, было в моем положении верхом фарисейства и глупости. Загвоздка была совсем в ином. Остановив игру на нынешней ее стадии, я спокойно бы вернулся к своей оседлой жизни и сохранил бы ее всем остальным кандидатам в покойники. А победитель отпраздновал бы свой досрочный успех. Вот это обстоятельство и удерживало меня всерьез от нанесения превентивного удара. Победителей, как известно, не судят. Тем более что и судить-то в данном случае было бы некого. Кто он, этот самый победитель, я так бы никогда и не узнал. А смерть Ивана Ильича, как и гибель еще пятнадцати ни в чем не повинных душ, осталась бы не отомщенной. Сидя в купе и размышляя таким приблизительно манером, на беду свою, да и не на свою, я думал о мертвых больше, чем о живых. Праведное чувство мести подталкивало меня на поиски второго шахматиста, и не ведал я, какой ценой они будут оплачены в самом ближайшем будущем.
— Что это?! — пронзительный крик Родиона вернул меня в реальность.
Я бросил папки на стол и выглянул за окно. Историк, будто ужаленный, размахивал моей курткой.
— Что это?! Что это?! — причитал он испуганно. — Боже мой! Что это?!
«Сотовый!» — смекнул я и бросился спасать педагога.
Когда я спрыгнул на насыпь, Родион уже яростно лупил курткой по рельсам.
— Зачем вы мою одежду-то взяли, коллега? — Отобрав у него замызганное до безобразия кожаное изделие, я стал шарить по карманам.
— Почистить хотел! — Родион с опаской наблюдал за моими действиями. — Там пятно было на подкладке!
«Моторола», несмотря на все усилия историка, продолжала еще подавать признаки жизни.
— Слушаю! — рявкнул я, откидывая крышку микрофона.
— Правильно делаешь! — произнес знакомый голос Игоря Владиленовича. — Твоя девка у нас.
И сразу его сменил Маринин:
— Сашка! Ты?!
— Мэри?! — От волнения я выронил трубку и поймал ее на лету. — С тобой все в порядке?!
— Не слушай их! — Голос Марины дрогнул. — Они не посмеют!
В эфир снова вышел Караваев.
— Узнал, любовничек?! — В его интонации прозвучало откровенное злорадство.
— Что вы предлагаете? — Я постарался говорить как можно спокойнее.
Называется это сделать хорошую мину с «фосками» на руках.
— Обмен, — сказал Караваев. — Честную сделку. Тебя на твою маркизу. На размышления даю час, на обмен — сутки. Успеешь завещание написать. Если откажешься, то мы ее…
— Можешь не продолжать, сучий потрох, — перебил я Караваева. — Куда перезвонить?
Записав на пачке «Примы» контактный телефон — запросы мои по мере скитаний становились все скромнее, — я отключился.
— Что такое «сучий потрох»? — заинтересовался Родион.
— Непереводимая игра слов. — Я надел куртку и вернулся в купе.
