Неожиданно меня разобрало – навалился такой неудержимый приступ смеха, что я чуть было не слетел с кровати, валясь от хохота, вздрагивая всем телом и надрываясь, как доброкачественный сумасшедший. Я представил, что заявляю утробным голосом: «Нет, я не здесь!» – и господин Чрагэн, флегматически пожимая плечами, уходит, чтобы «зайти попозже». Как говорится, у страха разум с кулачок новорожденного, а глаза – каждый с поднос для дичи.
– К вам можно? – осторожно поинтересовался «академик».
Слава Богам, что не спросил, все ли в порядке, а то я бы снова заржал. А так чинно-благостно заявил: «Разумеется, можно. Входите», – и даже принял сидячее положение, пусть и не успел стереть с лица идиотскую ухмылку.
Чрагэн вошел, прижимая к груди кожаную папку темно-синего цвета, с блестящей пряжкой-застежкой. В таких папках положено хранить либо архив семьи (всякие там генеалогические древа с кустами, фотографии прабабушек в третьей степени и засохшие грамоты дедушек за хорошую успеваемость в школе и институте), либо документы, на которых оттиснуто черной краской: «Совершенно секретно».
– Помните, вы обещали мне помочь с книгой? Я кивнул, опасаясь того, что не сдержусь и снова захохочу. Нервное.
– Вот, принес вам одну страничку. – Он клацнул папкиной застежкой и бережно, как акушерка – младенца, извлек на свет погрызенный с краю лист.
Я затаил дыхание, вполне справедливо опасаясь: «дунь – рассыплется».
– Сможете разобрать? – пытливо спросил Чрагэн, выкладывая свое сокровище на столик рядом с «Феноменом Пресветлых». Мельком брошенный взгляд скользнул по фолианту и вернулся ко мне. – Попробуете?
– Попробую, раз обещал, – кивнул я. – Ну-ка, ну-ка.
Иероглифы были старые, похожие скорее на пиктографы, чем на настоящие древнеашэдгунские. С такими сразу не справиться.
А господин Чрагэн навис над столиком и не желал уходить.
– Как? – спросил он, сухо дыша в затылок.
– Тяжело, – честно признался я, вставая с кровати и пододвигая к столику стул. – Но оставьте его мне на сутки, и все, что можно, я из него выдавлю.
Старик занервничал, потер лысину, кашлянул.
– Н-ну, – протянул он, – ну хорошо. Но только на сутки. Есть причины…
Он неопределенно помахал в воздухе папкой.
– Да, разумеется. Понимаю. Иди же, наконец!
– Я, пожалуй, еще загляну к вам чуть позже, если позволите. Вдруг…
Я покачал головой:
– Не стоит. Думаю, серьезные результаты будут только к завтрашнему утру, скорее всего – даже вечером. Так что…
– Я понял. Тогда – спокойной ночи. И душевно благодарю вас за то, что согласились помочь. Всего хорошего, молодой человек.
Вот и появилась причина завтра отказаться от сеанса. Признаться, не хотелось бы ссылаться на здоровье.
Я достал чистый лист бумаги, карандаш, маленький карманный словарь (если я обходился без него при чтении «Феномена», то здесь уж – никак); включил настольную лампу.
Несколько следующих часов прошли незаметно, я даже перестал беспокоиться о всех этих неполадках с собственным здоровьем. Просто забыл об окружающем мире, и лишь сильное чувство голода заставило оторваться от дешифровки. Спустился в Большой зал (там опять никого не было), поел и снова принялся за работу.
Заснул поздно ночью, и все время, пока лежал, потушив свет, перед глазами мелькали извивы древних знаков, скрывавших в себе мысли человека, жившего Бог весть когда. Удивительно!
– Вставайте, господин! У-у, зануды!
– Уже встаю!
Но если вы думаете, что я сейчас поскачу в вашу комнатенку на первом этаже, – ни демона подобного! Хотя…
Вчерашняя работа по расшифровке листочка, принесенного «академиком», настроила меня на благодушный лад. В конце концов, какие-то дурацкие опасения – прочь! Я совершенно здоровый человек и докажу это себе, отправившись в проклятую комнатку и вняв Мугиду. Я совершенно здоровый человек!
Явившись в Большой зал, я хотел было сообщить Чрагэну о том, что работа сделана, но он почему-то отвернулся и стал оживленно общаться с госпожой Валхирр. Наверное, хочет, чтобы все осталось «между нами». Пускай его!… Я сегодня великодушный.
Когда вся наша группка спустилась вниз, на мгновение я почувствовал неуверенность и страх перед тем, на что собираюсь вновь согласиться. Я даже готов был уйти, сославшись на здоровье, на усталость какую-нибудь, но в это время Мугид, обернувшись, пристально посмотрел на меня, с этаким внимательным участием, с которым обычно смотрят… ну я не знаю, так обычно смотрят мальчишки: «Слабо?»
Не слабо!
Я вошел и сел в кресло. Какой же я все-таки…
Какой же я все-таки дурак!
Брэд Охтанг закрыл глаза и некоторое время рассматривал оранжевые и желтые кольца и полосы, жившие своей необяснимой жизнью, совокуплявшиеся и распадавшиеся на более мелкие. Кольца смеялись, а полосы пренебрежительно кривились: «Какой же ты все-таки дурак!»
– Ставьте лагерь, – велел он и открыл глаза, чтобы посмотреть на тьму.
