Васкес почти не помнил своего деда, тот умер, когда ему было не больше трех лет. Все оставшееся от него наследство составляли несколько фотокарточек, сделанных во времена гражданской войны, и одна – последняя – фотография, запечатлевшая его в составе разведроты дивизии Azul перед отправкой на фронт. Вернувшись из русского плена, в котором он провел больше тридцати лет, Хосе Карлос Васкес уже не застал в живых ни своих родителей, ни свою жену. Он и сам прожил на свободе совсем немного. Хронические болезни – неизбежные палачи арестантов – быстро свели его в могилу. Однако он все-таки успел рассказать что-то важное о своем расследовании, которое вел сразу после прихода к власти генерала Франко, отцу Аурелио, и только трагическое стечение обстоятельств не позволило тому ни воспользоваться этими документами, ни передать эти знания своему сыну. И вот сейчас Долорес, найдя в себе силы разобрать завалы на книжных полках просто потому, что она хотела освободить нормальное помещение к его приезду, нашла какие-то бумаги, заставившие Аурелио Васкеса еще раз кардинально поменять все его планы и примчаться в Мадрид. «А если действительно картины, о которых спрашивал этот русский, существуют? Если действительно где-то в швейцарском хранилище уже более полувека лежит пятый Арлекин, написанный Пабло Пикассо, и ни единая человеческая душа не знает об этом? Отдать эти полотна королю и королеве? Разве у них их мало и так в бесчисленных дворцах и летних резиденциях?»
Васкес вздрогнул от неприятного чувства зарождающейся в его душе достоевщины. Давно, в университете, он, изучая русский язык, много читал русских классиков девятнадцатого века. Рассуждать о русской душе с позиции Достоевского считалось хорошим тоном и безусловно подчеркивало погружение в тему. Когда он был молод и только начинал две свои параллельные карьеры: одну – публичную, служащего министерства, и вторую – тайную, двойного агента, – его уверенность в торжестве справедливости, награждающей за преданность и усердный труд, была непоколебима. С тех пор прошло много лет, и Васкес чувствовал себя опустошенным. Нет, он не хотел бы вести другой образ жизни. Оргии и разврат, сопутствующим праздности, не прельщали его ничуть. Аурелио Васкес ждал большого дела, и вот оно, похоже, нашло его, просто награду он хотел получить не из рук властей, а назначить ее себе сам.
Долорес, вернувшаяся с двумя пакетами провизии, запасаемой ею перед праздниками, вихрем пролетела по всем комнатам. Она говорила без умолку, и остановить ее даже не следовало пытаться. Васкес узнал, что выигрышный номер 79.250 был продан в разных провинциях, и в том числе в Мадриде, и теперь бедности счастливчиков придет конец. Кроме этого, банк, в котором у Долорес был счет, категорически отказывается реструктурировать ее ипотеку, и квартиру, купленную ею восемь лет назад, выставят на торги. Васкес тогда помог сестре, отдав почти все свои сбережения на первый взнос. Сейчас недвижимость упала в цене и, скорее всего, банк не сможет продать квартиру даже за половину от цены покупки, а значит, Долорес лишится квартиры, всех уже уплаченных денег и останется еще должна около пятидесяти тысяч евро. Такая вот арифметика свободы и демократии, наступившей в Испании после смерти генерала Франко. Васкес перешел в гостиную и терпеливо слушал, как сестра с матерью обсуждают растущие цены на все, от чего ты не можешь отказаться.
– Entonces, querido, veo que estás aburrido con tu hermana I tu pobre madre[66], – сказала Долорес, наконец обратив на него внимание. – Venga, vamos te muestro tu nueva habitación, seguro que te va a gustar[67].
– ¡Qué va! Qué cosas tienes, no me aburro, solo estoy relajado eso es todo. Por cierto, me dijiste que había en-contrado algo que puede ser muy interesante. ¿Es eso verdad?[68] – сказал он и замер, боясь, что подтвердятся его предчувствия и все это окажется простым вымыслом, передаваемым полунамеками от деда к отцу просто для создания какой-то ауры секретности и значимости.
– No lo sé[69]. – Долорес встала, пожимая плечами, и, сняв с верхней полки шифоньера тоненькую коричневую папку, протянула ее брату. – Prefiero no meter las narices en los secretos ajenos más bien en secretos del Estado Mayor[70], – промолвила она с многозначительными интонациями, так любимыми простыми людьми, когда они расписываются в своей импотенции.
