– Не преувеличивай. Вот как раз и пустишь корни. Ты где остановился?
– В старом «Интуристе».
– Живи здесь, зачем тебе деньги тратить?
– Мне там удобно, не беспокойся. Ислам поднялся, стал прощаться.
– Ты заходи к нам, хорошо?
– Если не уеду.
На улице было тихо и безветренно. «Даже климат изменился», – с раздражением подумал Ислам. Ставшие нарицательными бешеные бакинские ветра, задиравшие на женщинах платья, случались все реже. Неторопливо спустился к метро, постоял в раздумье, с грустью глядя на снующих вокруг людей, тяжело вздохнул и поплелся в гостиницу. В Москве он бы сейчас обязательно напился: настроение было самое подходящее. Но с собой у него ничего не было, а пить местные напитки он не рисковал – не любил двадцатиградусную водку и коньячный спирт, выдаваемый за выдержанный коньяк. Вернувшись в номер, Ислам заказал коридорной чаю, расположился в кресле напротив открытой балконной двери и, глядя на мигающую огнями Бакинскую бухту, провел вечер в воспоминаниях. Он не утруждал себя хронологией: сцены из армейской жизни всплывали в памяти ассоциативно. Вот картина со стихотворным началом: ночь, каптерка, фонарь за окном.
– Фамилия?
– Курсант Караев, – чеканит солдат, стоящий навытяжку перед начальством.
Старшина срочной службы Овсянников рост имел невысокий, но держался торчком, словно аршин проглотил, – особенность людей маленького роста – стойка, грудь колесом. Все как полагается: идеально вычищенные сапоги, ушитая по фигуре гимнастерка, белоснежный подворотничок, на плечах – небрежно накинутый бушлат, шапка-ушанка сползает на глаза, короткие светлые усики под вздернутым носиком. Но голос! От голоса старшины дрожат стекла в казарме, а у дневальных подгибаются коленки.
– Знакомая фамилия, – цедит старшина, – музыкальная, фон Караян, слыхал такую?
– Так точно.
– Земляк, может, твой?
– Никак нет, товарищ старшина. Герберт фон Караян, во-первых, немец, во-вторых, армянин.
– А ты?
– Я азербайджанец, но у нас есть композитор Караев.
– Родственник твой?
– Никак нет, однофамилец.
– Знаешь, зачем позвал?
– Никак нет, товарищ старшина.
– А подумай.
Разговор происходил в ротной каптерке, после отбоя: небольшая комната с высоченным потолком, стены доверху в стеллажах, на которых лежат амуниция, кастелянные принадлежности, мыло и тому подобные вещи. Кроме курсанта и старшины в каптерке сидят каптенармус, упитанный, розовощекий курсант Зудин и старший сержант Селиверстов, человек громадного роста. Зудин что-то пишет в журнале, а Селиверстов пьет чай с ирисками. Ирисок во рту столько, что он с трудом двигает челюстями. Курсант скашивает глаза на ночь за окном. Фонарь освещает тусклым желтым светом плац, где ветер гоняет редкие листья, укрывшиеся от бдительного ока дежурного по батальону.
– Жду ответа, – напоминает старшина.
Курсант стоит в белых бумазейных кальсонах, в тапочках, сшитых из шинельной ткани, голова острижена под ноль. Первоначальный испуг, естественный для человека, разбуженного ночью в казарме немилосердной рукой дежурного, затем любопытство прошли, и теперь на лице отражается лишь усталое равнодушие. За месяц армейской службы эта была единственная ночь, когда ему удалось лечь сразу после отбоя, без нарядов, тренировок и дополнительных работ. Но его разбудил дневальный, и вот теперь он стоит в каптерке, стараясь не трястись от холода. Селиверстов, сумев наконец разомкнуть рот, произносит:
– Может, ему в лоб дать, чтобы быстрее соображал?
– Никак нет, товарищ сержант, – чеканит солдат, – в таком случае я вообще перестану соображать.
– Кажется, он над нами издевается, – подозрительно говорит Селиверстов. Он пытается завести старшину, который, как ему кажется, слишком медлителен и миролюбив.
– Правду говорят, что ты за два дня выучил наизусть все статьи караульного устава? – спрашивает наконец Овсянников.
– Так точно, товарищ старшина, – отвечает курсант.
– Как это может быть? – простодушно удивляется Овсянников. – Ведь ты азербайджанец, а устав написан по-русски?
– Я окончил русскую школу, товарищ старшина.
– Ну и шо? Селиверстов вон тоже русскую школу кончил, а караульный устав до сих пор не знает наизусть.
Селиверстов, недовольный сравнением, произносит выразительное «кхм», но этим ограничивается. Впрочем, курсанту, вдруг обретшему врага, от этого не легче.
– Молодец, хвалю, – произносит старшина. – Молодец, – повторяет он и добавляет, – свободен.
– Есть, – чеканит курсант, поворачивается кругом и покидает каптерку.
