Фицдуэйн улыбнулся, но поправлять ее не стал. Чифуни говорила на безупречном английском, и только иногда допускала вполне простительные неточности. Он отпил еще немного шампанского и посмаковал вкус. Фицдуэйн не знал, был ли это завтрак, обед или ужин, но шампанское все равно казалось ему уместным. После долгого сна, занятий любовью, душа, бритья, еды и еще одного сеанса любви он чувствовал себя посвежевшим, бодрым, снова готовым к действиям. Теперь он со знанием дела мог утверждать, что в мире не найдется ничего более приятного, чем лежать в постели с женщиной и мирно беседовать, ощущая во всем теле приятную расслабленность после сексуального контакта. С этим могло сравниться разве что то же самое, но при наличии под рукой бутылки хорошего вина.
Что поделать — Фицдуэйн любил женское общество. Он был искренне убежден, что женский ум — это кладезь премудрости, которым не следует пренебрегать. Особенно расточительно, насколько он успел заметить и узнать, к этому богатству относились в Японии.
Чифуни повернулась к нему.
— Я чувствую, ты смеешься, гайдзин, — сказала она. — Это правильно — “рассказы на подушке”? Фицдуэйн засмеялся.
— Разговоры на подушке, [15] — поправил он. Чифуни сдернула с него одеяло, поцеловала дремлющий пенис Фицдуэйна и снова накрыла.
— Спасибо, — кивнула она. — Английский — такой сложный язык!
Фицдуэйну совсем не хотелось портить общее настроение, однако его весьма интересовали некоторые моменты, а Чифуни, похоже, была расположена поговорить.
— Так как насчет разговоров на подушке? — негромко спросил он.
Чифуни, не глядя на него, улыбнулась. В японском языке выражение “подложить подушку” означало заниматься сексом.
— Ты никогда ничего не договариваешь до конца, Хьюго, — сказала она. — Но ты — человек, который вызывает в собеседнике чувство доверия. С тобой легко разговаривать. Я думаю, это потому, что ты придерживаешься определенных ценностей и ничто не оставляет тебя равнодушным. Многие люди просто притворяются, что им не все равно, однако на самом деле
Фицдуэйн отставил бокал с вином и повернулся к ней. Чифуни по-прежнему лежала спиной к нему, и он обнял ее за плечи и привлек к себе. Чифуни уютно свернулась калачиком и прижала его ладонь к своей груди.
— Не говори ничего, если не хочешь, — сказал Фицдуэйн. — В этом нет необходимости.
— “Не говори ничего, о чем впоследствии пожалеешь”, — процитировала Чифуни. — Не волнуйся, Хьюго. Я помню о дисциплине, помню об ограничениях “Кванчо”. Меня отлично выдрессировали для этой игры, и я иногда словно живу в ней. И все-таки, время от времени, мне хочется вздохнуть свободно, мне хочется свободно говорить обо всем, как будто я никогда не принадлежала к миру, где властвуют подозрительность, коррупция и обман. Секретность необходима, но иногда она душит. Подчас мне хочется жить нормальной жизнью: выйти замуж за нормального служащего, завести детей и воспитывать их спокойно. Ну и конечно — постоянно жаловаться, что мужа не бывает дома, что он либо работает, либо пьет в баре со своими коллегами.
— Откуда ты взялась, Чифуни? — спросил Фицдуэйн. — Кто были твои родители? Как тебя угораздило попасть на эту работу?
Чифуни молчала так долго, что Фицдуэйн начал сомневаться, не пропала ли у нее охота говорить, однако в конце концов она ответила:
