Адачи почтительно наклонил голову. “Наши друзья – люди доброй воли” – это надо же! Для того чтобы в иносказательной форме напомнить ему об обществе “Гамма”, Паук использовал довольно интересный набор слов. Неожиданно для себя Адачи почувствовал прилив теплых чувств по отношению к Сабуро Иноки. Этот внешне сдержанный, неуловимо-загадочный и хладнокровный человек действительно протягивал ему руку, искренне желая помочь. И, конечно, он прав – один продажный полицейский не значит, что прогнил весь департамент. Он может по-прежнему доверять людям из своего отдела.
Но вскоре в его мозгу снова сгустились тучи сомнений. Разумеется, коррумпированные полицейские в Столичном департаменте были исключением из общего правила, однако это совсем не означало, что Фудзивара был единственным. Кто еще мог бы вести двойную игру? Адачи знал, что с Пауком можно говорить откровенно, однако что за человек будет прикрывать его в ежедневной рутинной работе? В ком можно быть уверенным на
Сабуро Иноки, полуприкрыв глаза и сохраняя на лице бесстрастное выражение, с озабоченностью наблюдал за своим подчиненным. Он чувствовал, какая буря сомнений бушует в голове детектив-суперинтенданта, и понимал, что решение этой проблемы может оказаться намного более сложным, чем он предполагал. Адачи страдал глубоко и искренне. Пусть хотя бы первое время не задумывается об этом.
– Я слышал, что вы достигли новых успехов по делу Ходамы, – сказал Паук. – Может быть, вы коротко проинформируете меня о сути дела?
Он увидел, как глаза детектив-суперинтенданта вспыхнули. Его мир был потрясен до основания, но его уверенность в своих силах и способностях полицейского не уменьшилась. Адачи твердо решил любой ценой довести это дело до конца – довести до конца или умереть.
Примерно через полтора часа, когда Адачи закончил, заместитель начальника департамента почувствовал, что его оценка способностей и упорства Адачи, и без того высокая, возросла еще больше.
– У меня есть одно предложение, – сказал Адачи в заключение. – Оно касается микропленок…
Паук кивнул.
Выходя из кабинета заместителя начальника департамента, Адачи чувствовал себя намного увереннее. Одного взгляда было достаточно, чтобы разглядеть в нем гордого потомка самураев: спину Адачи держал прямо, походка приобрела пружинистую уверенность, а во всем поведении и жестах сквозило осознание грандиозной цели.
Глядя ему вслед. Паук подумал: “Этот человек может убивать драконов голыми руками, если это велит ему долг”.
Если бы драконов!…
Коррупция на высшем уровне власти, с которой имели дело Сабуро Иноки и его люди, была намного опаснее любого дракона.
Йошокава и Фицдуэйн сидели друг напротив друга за низким столиком в чайной комнате дома Йошокавы в Камакуре. Они поужинали чуть раньше вместе с семьей японского промышленника и теперь остались вдвоем.
Оба сидели, скрестив ноги, прямо на застеленном татами полу. Йошокава предложил было непривычному к такому положению гайдзину низенький стульчик со спинкой, но ирландец заметил на это, что коль скоро он чувствует себя с Йошокавой достаточно свободно, чтобы не придерживаться строгого протокола, и может потирать колени или слегка двигаться, если только почувствует, как впиваются в икры и бедра многочисленные иголки и булавки, то постарается сидеть, как принято в Японии. Йошокава был польщен комплиментом, который Фицдуэйн ловко вставил в свою пространную речь, а впоследствии, в пылу беседы, гайдзин и сам позабыл об испытываемых неудобствах. Впрочем, Йошокава не сомневался, что как только ирландец попытается встать, то сразу обо всем вспомнит.
– Ваш план великолепен и дерзок, Фицдуэйн-сан, – покачал головой японец, когда Хьюго изложил ему задуманное в первый раз. – Но он очень жесток, чересчур жесток.
Промышленник выглядел несколько потрясенным. Он был одним из руководителей общества “Гамма” и лучше других представлял себе, насколько реальны опасности того пути, на который они вступили, пытаясь изменить существующее положение. Несмотря на это, близкое знакомство Фицдуэйна с насильственными методами отнюдь не прибавляло ему спокойствия. Все войны, которые когда-либо вел Йошокава, начинались и заканчивались в области политики или торговли. Война, которую предлагал Фицдуэйн, этим не ограничивалась. Может быть, ирландец и не был в восторге от необходимости убивать, но он и не отвергал ее. Столкнувшись с отсутствием альтернативы, гайдзин мыслил строго прагматично, исходя исключительно из того, что должно быть сделано. Несмотря на справедливость целей, которые он ставил перед собой, Фицдуэйнов подход к делу мог вызвать у непосвященного сильный озноб.
