— Ей никто не нужен, — уверенно заявил я.
— Я тоже так думаю, — вздохнул Пас. — Ладно, давай не будем об этом.
Не будем так не будем, я не настаивал. Но помимо воли в моей голове копошились мыслишки, переворачивая полученную информацию то так, то эдак. Получается, что в нашей команде все чокнутые, кроме меня. Молчунья трахается с кем попало, Пас — конкретный геронтофил, а Рипли сдвинулась на глубине. Жаб тоже не без чудины. Я только не знал, на чем именно он свихнулся. В памяти прочно засела фраза “Поганка М-8”, но мои осторожные расспросы ни на пядь не приблизили меня к цели — никто не знал, о чем идет речь. Вообще-то индексом “М” иногда обозначались донные платформы класса “Марина”, где цифра после дефиса обозначала число пусковых шахт под мембранами. Но о восьмишахтных “Маринах” каталог Вершинского знать не знал. У меня не было сомнений, что в Индийском океане прячется какая-то тварь, зацепившая нашего взводного за живое, но что это за штуковина, выяснить не удалось. На самом деле особой разницы и не было — важно было лишь то, что Жаб хотел перебраться отсюда поближе к Индии, но мы зависли тут намертво, от чего взводный озлобился сверх всякой меры.
Я вздрогнул, когда прямо на нас из-за кустов вышел Жаб. На миг мне показалось, что он вынырнул из моих мыслей, как дьявол из пустоты при упоминании его запретного имени. Командир и похож был на дьявола — лысый, пупырчатый, ни одного волоса на лице, словно их спалило адово пламя.
— Чего вы тут шляетесь? — с ходу накинулся он на нас. — Охренели совсем, опустились! В свиней превращаетесь! Когда последний раз занимались делом?
Пас опустил взгляд.
— Если акустик не занимается две недели, его можно списывать! — покраснел от злости Жаб. — А снайпер должен не вылезать из тира, отстреливая за год вагон гарпунов!
— Я три дня назад занимался на симуляторе, — поспешил оправдаться Пас.
— Три дня! Быстро в учебный класс! Увижу до вечера где-то еще, будешь вычерпывать говно из гальюна столовой ложкой!
Чистюлю как ветром сдуло, только кусты зашуршали, обозначая его траекторию.
— А ты в тир! — Жаб повернулся ко мне своими смотровыми щелями. — Послезавтра буду принимать норматив на полсотни метров. Если промахнешься хоть раз, сгниешь на камбузе. Забыл, как тебя прозвали Небритой Жопой? Махом верну все, как было! Доступно?
— Так точно! — вытянулся я по струнке.
— В тир!!! — взревел взводный, заставив меня сорваться с места.
Пробежав метров сто, я взмок от жары и, оглянувшись, перешел на шаг. Париться в душном тире мне совершенно не улыбалось, но перечить Жабу — ну его на фиг. Себе дороже. Пришлось спускаться в полутьму бывшего подземного хранилища, переделанного под закрытое стрельбище.
Кроме пожилого коменданта, внутри никого не было.
— Здравствуйте! — кивнул я ему.
— Привет, Копуха. Огурец пригнал?
— Ну да. По доброй воле в такую погоду кто станет стрельбой заниматься?
— Это точно. Что тебе выдать?
— Легкий карабин. Жаб пригрозил устроить зачет на пятьдесят метров.
Мы прошли в оружейку, я взял свой кое-как пристрелянный карабин и две кассеты с гарпунами.
— Вагон гарпунов, говорит, надо за год отстрелять, — пожаловался я коменданту.
— Дерьмо случается, — философски заметил он.
Я со вздохом отправился на огневой рубеж, а комендант в свою каморку, попивать чаек. Варил он его крепко-накрепко, до черноты, отчего цвет его лица приобрел желтовато-чайный оттенок. Такая жизнь казалась мне растительной, но ему нравилась. Я не знаю, повлиял ли вид коменданта на мое отношение к оружию, но за прошедший год оно изменилось с обожания на отвращение. Немалую роль в этом сыграл Жаб, заставляя меня по нескольку часов в день “работать над выстрелом”, то есть щелкать незаряженным карабином, вырабатывая спусковой рефлекс. Короче, когда у меня не было доступа к оружию, я его обожал, а теперь пресытился, и уважения к карабину во мне осталось не больше чем к лопате, которой иногда приходилось выбивать траву по периметру ангаров, чтобы предотвратить возгорание.
Огневой рубеж представлял собой ровный деревянный настил, на котором лежали один возле другого пыльные войлочные коврики. На стенах висели обучающие пособия по стрельбе для салаг и схемы устройства разных моделей оружия. У края настила, возле коврика, торчали стойки зрительных труб для корректировки стрельбы. Расстояние до мишеней — пятьдесят метров. Я бросил карабин на пол и поплелся к мишеням, чтобы сменить продырявленный пластик с человеческим силуэтом на новый.
