Хиппи разревелась, когда Рейган выиграл выборы (я видел, как она плачет, еще только раз, когда в школе отменили занятия по йоге и заменили их аэробикой), хотя я терпеливо и осторожно объяснял, каким будет результат, за несколько недель до выборов. Мы были на моей кровати и слушали пластинку Дилана, которую я купил в городе неделей раньше, а она лишь с грустью произнесла:
— Трахни меня.
И я трахнул хиппи.
Как-то я спросил хиппи, почему я ей нравлюсь, будучи настолько на нее непохожим. Она ела питу и бобовые ростки и выводила на салфетке лиловой ручкой «Побольше тофу, пожалуйста», чтобы повесить на столовской доске пожеланий.
— Потому что ты красивый, — ответила она. Хиппи меня достала, и я показал на жирную девчонку в другом конце зала, которая написала что-то неприличное в мой адрес на стене прачечной; а потом еще подошла ко мне на пятничной вечеринке и сказала: «Ты был бы неотразим, если б был сантиметров на десять повыше».
— А она красивая? — спросил я.
Она подняла глаза, к губе прилип бобовый росток, прищурилась и сказала:
— Да.
— Эта сука вон там? — спросил я, в ужасе показывая на нее пальцем.
— А, она. Я думала, ты имеешь в виду вот ту сестричку, — сказала она.
Я посмотрел по сторонам.
— Сестра? Какая еще сестра? Нет же, вон та, — я раздраженно ткнул в нее пальцем, — злая, жирная, в черных очках — ну сучка.
— Та? — спросила хиппи.
— Да. Та.
— И она красивая, — ответила она, вырисовывая маргаритку рядом с посланием на салфетке.
— А как насчет него?
Я показал на парня, который, по слухам, был причиной того, что его девушка покончила с собой, и все об этом знали. Не могла же хиппи подумать, что он, этот монстр гребаный, тоже красив.
— Он? Он красивый.
— Он? Красивый? Он убил свою ебаную девушку. Задавил ее, — сказал я.
— Да ладно, — огрызнулась хиппи.
— Да! Это правда! Переехал ее машиной, — сказал я с воодушевлением.
Она лишь покачала своей прелестной пустой головкой.
— Ну, дела.
— Разве ты не можешь делать различий? — спросил я ее. — Ну то есть да, у нас отличный секс, но как же все остальное, все остальные могут быть красивыми? Разве ты не понимаешь, это же значит, что никто не красивый?
— Слышь, чувак, — сказала хиппи, — к чему ты клонишь?
Она посмотрела на меня уже без улыбки. Эта хиппи умела быть жесткой. К чему я, собственно, клонил?
Я не знал. Я знал только, что секс был великолепный.
И что хиппи очень милая. Она любила сладкий маринад. Ей нравилось имя Уилли. Ей даже нравился «Апокалипсис сегодня». Она не была вегетарианкой. Все это — ее положительные стороны. Но как только я представил ее своим друзьям (было дело, а все они — высокомерные упыри с литфака), они засмеяли ее, и она поняла, что происходит, и ее глаза, обычно голубые, слишком голубые, отсутствующие, стали печальными. А я защищал ее. Я увел ее от них. («Знаешь, как пишется Пинчон?» — спросили они и прыснули.) А она представила меня своим друзьям. И закончилось все тем, что мы сидели на японских подушках в ее комнате, курили траву, а эта маленькая хиппушка с венком на голове посмотрела на меня, когда я обнял ее, и произнесла:
— Этот мир сводит меня с ума. И знаете что?
Я все равно ее трахнул.
Я ему понравился. Он частенько напевал «Can’t Take My Eyes OffYou» [11] Фрэнки Вэлли. Эта песня была на джукбоксе в «Карусели» в Северном Кэмдене, и он часто просил меня ее поставить. Городские подозрительно нас разглядывали. Шон играл в пул, пил пиво, я шаркал к джукбоксу, закидывал четвертаки, набирая F17, и, как только раздавались первые аккорды, шаркал обратно, туда, где сидел Шон — у стойки, где мотоциклетные шлемы упирались в наши стаканы, и он пел ее, как под фанеру. Он даже нашел этот сингл и записал его на кассету, которую принес мне, когда я лежал в кровати с похмелья. Кроме нее в рюкзаке, который он принес, был апельсиновый сок, пиво, френч-фрайз и еще теплый бигмак из «Макдоналдса».
