— Если хочешь. Но можно и по-другому сказать: избавляется от него, пока он еще не стал ребенком. Прерывает беременность. В первые три или четыре месяца эмбрион, или плод (не ребенок!), еще не имеет собственной жизни. Он живет за счет матери. Он еще не развился.
— Не совсем развился, — поправил Гомер доктора Кедра.
— Не может самостоятельно двигаться.
— У него еще нет настоящего носа, — вспомнил Гомер. У того эмбриона было две дырочки, как на пятачке поросенка.
— Если женщина сильная и знает, что никто на свете не будет любить ее ребенка, она приходит сюда, и я помогаю ей.
— А как эта помощь называется? — спросил Гомер.
— Аборт, — ответил доктор Кедр.
— Точно, — опять кивнул Гомер. — Аборт.
— А в руке ты тогда держал абортированный плод. Трехмесячный эмбрион.
— Трехмесячный эмбрион, — повторил Гомер.
У него была несносная привычка повторять окончания фраз, как будто он тренировался произносить слова перед чтением «Давида Копперфильда».
— Вот почему, — продолжал терпеливо объяснять доктор Кедр, — некоторые женщины не похожи на беременных. Эмбрион, то есть плод, еще так мал, что ничего не заметно.
— Но они все беременные? — спросил Гомер. — Значит, эти все женщины или родят сироту, или убивают его?
— Да, — ответил доктор Кедр. — Я просто врач. Делаю то, что они хотят, помогаю родить сироту или делаю аборт.
— Сироту или аборт, — повторил Гомер.
— У вас, Уилбур, появилась еще одна тень, — пошутила сестра Эдна.
— Доктор Кедр, — сказала сестра Анджела, — вы обрели эхо, другими словами — попугая.
— Господь Бог, или что там есть, — ответил им доктор Кедр, — простит меня, что я сотворил себе ученика. Тринадцатилетнего ученика.
К пятнадцати годам Гомер так хорошо читал вслух, что старшие девочки обратились с просьбой к доктору Кедру: пусть Гомер и им почитает Диккенса.
— Только старшим девочкам? — спросил Гомер.
— Конечно нет, — ответил Кедр. — Если уж читать, то всем.
— Точно, — согласился Гомер. — А кому первым — мальчикам или девочкам?
— Девочкам. Девочки ложатся спать раньше мальчиков.
— Да? — спросил Гомер.
— Да. Во всяком случае, у нас.
— Начинать с того места, где я остановился у мальчиков?
Он перечитывал «Давида Копперфильда» уже четвертый раз (вслух третий) и дошел до шестнадцатой главы: «Новенький во всех смыслах».
Но доктор Кедр решил, что девочкам-сиротам лучше слушать про девочек, ведь мальчикам он выбрал книгу про сироту Давида. И дал Гомеру роман Бронте «Джейн Эйр».
Гомер сразу заметил, что девочки более благодарные слушатели, в худшую сторону их отличало одно: когда Гомер появлялся в спальне или уходил, они хихикали. Зато с каким наслаждением они слушали, ведь «Джейн Эйр» не столь интересная книжка, как «Давид Копперфильд». И пишет Шарлотта Бронте хуже, чем Чарльз Диккенс. Да и Джейн просто пискля, а девочки просили в конце прочитать еще хотя бы страничку. Но неумолимый Гомер отчитает двадцать минут, скорее вон из спальни и бегом в отделение мальчиков. Ночной воздух снаружи часто пах опилками, которых давно не было и в помине. Только тьма хранила еще след канувшего в Лету Сент-Облака, запахи лесопильни и даже тяжелую вонь сигар рабочих-пильщиков.
— Ночью иногда вдруг дохнет древесиной и сигарным дымом, — говорил Гомер доктору Кедру.
И у того всплывало воспоминание, от которого мороз подирал по коже.
В отделении девочек пахло не так, как у мальчиков, хотя в остальном было все то же — наружные трубы, больничный цвет стен, тот же распорядок дня. Пахло приятнее, но дух был гуще; лучше это или нет, Гомер не мог решить.
На ночь девочки и мальчики одевались одинаково — майки и трусы. Когда Гомер приходил к девочкам, они были уже в постелях, по пояс укрыты одеялами, одни лежали, другие сидели. У нескольких наметились груди, и они прикрывали их скрещенными руками; все, кроме одной, самой старшей и физически развитой. Она была старше и крупнее Гомера. Это она пересекала финишную прямую, приподняв его на бедро, в знаменитых гонках на трех ногах. Звали ее Мелони (по замыслу — Мелоди); это ее груди коснулся однажды Гомер, а она ущипнула его пенис.
Мелони слушала его, сидя на заправленной кровати в позе индейца, ночные трусы тесноваты, кулаки упираются в бедра, локти растопырены наподобие крыльев, полные груди выставлены вперед, над резинкой трусов — складка голого живота. Каждый вечер заведующая отделением миссис Гроган говорила ей:
— Ты простудишься, Мелони.
— Нет, — коротко отвечала та.
Миссис Гроган только вздыхала. Она старалась внушить девочкам — на этом зиждился ее авторитет, — что, вредя себе и другим, они причиняют боль ей, их воспитательнице.
— Вы делаете мне больно, — говорила она, глядя, как девочки дерутся, таскают друг друга за волосы, вцепляются в глаза, бьют кулаками по лицу. — Очень, очень больно.
На девочек этот воспитательный прием действовал. Но не на Мелони. Миссис Гроган любила ее больше всех, но завоевать ее расположение была бессильна.
