— И что это? — спрашиваю я. — Пол на стадионе смотрит Гарвард против Принстона. Тома ждет она. Хм. Кто это, она? Джил отдыхает в клубе и корит Анну за колено.
— Не очень складно, верно? Но похожие куски встречаются в книге на каждом шагу. А теперь посмотри на зашифрованное слово. Видишь? Стена. Мы получили его, начав от стадиона, от буквы «с». Четыре на юг, десять на восток, два на север и шесть на запад. Это и есть Правило четырех, — говорит Пол. — Все очень просто, если только понимаешь, как работала его голова. Четыре измерения существуют внутри текста. Нужно лишь повторять всю процедуру раз за разом и разделять слова.
П о л н а С т а д и о н е с м о т р
и т Г а р в а р д п р о т и в П р и
н с т о н а Т о м А ж д е т о Н а а
Д ж и л о т д ы х а е т в к л у б е
и к о р и Т А н н у з а к о л Е н о
— Но ему, наверное, потребовались месяцы, чтобы написать все это.
Пол кивает.
— Знаешь, меня всегда удивляло, что одни строчки в «Гипнеротомахии» как бы менее организованны, чем другие: в них появляются неподходящие слова, придаточные перемещаются, возникают какие-то странные неологизмы. Теперь все становится ясно. Франческо приходилось подгонять текст под некий шаблон. Этим же объясняется и использование других языков. Если слово не устраивало его, он заменял его латинским или вообще придумывал собственное. В некоторых строчках у него получалось слишком много зашифрованных букв, потому что Правило требовало возвращаться назад. Но в конце концов идея сработала. За пятьсот лет никто так и не разгадал «Гипнеротомахию».
— Но ведь текст в книге не может совпадать с рукописным. В полиграфии свои правила.
Пол кивает:
— Конечно, такая проблема существует, ведь достаточно одной букве уйти со своего места, как все разрушится. Поэтому мне пришлось работать не с графическим текстом, а с математическим. Возьмем, к примеру, мой текст. В этом случае в одной строчке получается… — он беззвучно шевелит губами, — восемнадцать букв. Для того чтобы работать с текстом Франческо, нужно всего лишь вычислить длину стандартной строчки. А навык подсчета букв приходит довольно быстро.
Слушая Пола, я отчетливо понимаю, что могу тягаться с быстротой его рассуждений только своей интуицией, которая приходит как удача, случайная ассоциация или сон. Мы никогда не были равными партнерами, и даже думать так было бы несправедливо.
Пол складывает листок и кладет его в мусорную корзину. Потом оглядывает комнату, поднимает стопку и вручает ее мне. Лекарство, должно быть, еще действует, потому что плечо не отдается болью.
— Удивительно, как у тебя все получилось. И что ты прочитал? — спрашиваю я.
— Сначала помоги мне отнести все это на место. Не хочу, чтобы здесь что-то оставалось.
— Почему?
— Просто так. На всякий случай.
— На какой случай?
Он сдержанно улыбается:
— Ну, хотя бы для того, чтобы избежать штрафа за просрочку.
Мы выходим, и Пол ведет меня к длинному коридору, уходящему куда-то в темноту. По обе стороны — книжные стеллажи. Ощущение такое, словно попал в пещеру. Посетители бывают в этой части книгохранилища так редко, что библиотекари выключают из экономии свет, и те, кто все же забредает сюда, щелкают выключателями сами.
— Даже не верится, что все позади, — говорит Пол. — Знаешь, меня просто трясло от волнения. Прошло столько времени, и вот — конец.
Он останавливается в самом конце коридора, так что я различаю только силуэт его лица.
— И знаешь, Том, оно того стоило. Я понял это лишь тогда, когда расшифровал вторую часть. Помнишь, о чем писал Билл?
— Да.
— Билл врал. Ты и сам знаешь, что всю работу сделал я. Билл лишь помог немного с переводом нескольких арабских слов и заглянул в пару книг. Все остальное сделал я сам.
— Я знаю.
Пол закрывает ладонью рот.
— Нет, я не прав. Без того, что сделали твой отец и Ричард, без всего, что сделал ты, я бы не справился. Вы все помогали мне.
Имена моего отца и Ричарда Кэрри Пол произносит с таким почтением, будто речь идет о паре святых, о двух мучениках вроде тех, о которых рассказывал в своей лекции Тафт. Я чувствую себя Санчо Пансой, слушающим Дон Кихота. Великаны, которых он видит, на самом деле всего лишь ветряные мельницы, но для него они реальны, а вот меня глаза, похоже, подводят. Может быть, все дело именно в этом: только тот, кто видит великанов во мраке, способен встать им на плечи.
— Но в одном Билл оказался прав, — продолжает Пол. — Результаты станут крупнейшим вкладом в изучение истории Ренессанса.
Он забирает у меня книги, и я вдруг чувствую себя невесомым. Коридор у нас за спиной ведет к свету. Даже в темноте я вижу улыбку на лице Пола.
Мы начинаем переносить книги из кабинки, расставляя их на полках, где они никогда не стояли. Для Пола, похоже, самое главное то, чтобы они находились подальше от любопытных глаз.
— Помнишь, что происходило в Италии накануне публикации «Гипнеротомахии»? — спрашивает он.
— Только то, что прочитал в путеводителе по Ватикану.
