— Хорошо, — киваю я, принимая извинения. — Мне тоже очень странно, почему посылка детям пришла на адрес соседки.
— Тебе странно? — подозрительно ласково спрашивает Ладушкин. — На сколько номеров буфер телефона? — Он кивает на мою сумку.
— На десять, — настораживаюсь я.
— Дай сюда.
— Не дам. — Я прячу сумку за спину. Мы останавливаемся. Я — на две ступеньки выше. — Пока не скажете зачем, не дам.
— Я хочу узнать, звонила ли ты бабушке, пока я, как дурак, снимал дверь в ванной.
— Бабушке?
— Ну да, договориться о содержимом посылки.
С чистым сердцем я отдаю Ладушкину телефон. Показываю, какие кнопки нажать, чтобы посмотреть номера последних исходящих и входящих звонков.
— Не звонила, — задумчиво бормочет он, протягивая мне телефон. — Значит, заранее договорились.
— Да почему вы думаете, что нам нужно было договариваться? — повышаю я голос.
— Это элементарно. К твоей тетке ходил целый взвод мужиков. И для конспирации мужики звонили в дверь соседки. Очень удобно: входят в соседскую квартиру, перелезают через балкон, а если вдруг начинается банальный анекдот с внезапным возвращением мужа, лезут обратно. А когда соседки не было, я думаю, Латова просто пользовалась ее квартирой. Вот у меня записано: Григорий Павлович, который настолько же презентабельный, насколько и тучный. Он не перелезал в квартиру Латовой через балкон. Думаю, его твоя тетка радовала своим грешным телом в квартире соседки.
— При чем здесь посылка?
— Адрес! — многозначительно потрясает блокнотом Ладушкин. — Приходящие ловеласы знали номер квартиры соседки, они звонили в дверь с номером двадцать четыре! Но не добрая Мэри Эн! Ей-то зачем присылать посылку в соседнюю квартиру?! — Инспектор с торжествующим видом наблюдает мою растерянность и переходит на официальный тон:
— Инга Викторовна, сознайтесь, что в этих посылках?
— А зачем Мэри присылать вторую такую же в квартиру бывшей жены Латова? — Это я пытаюсь отвлечь внимание Ладушкина.
— Насколько я понял, ваша тетушка Ханна спрятала детей так, что уже несколько лет их никто не видел. Логично предположить, что некто, — Ладушкин опять потрясает блокнотом, намекая, что этот “некто” точно принадлежит к клану поклонников Ханны, — решил передать что-то детям и посылает две посылки. Одну — на адрес, который ему известен как адрес Ханны. Другую — на старый адрес мужа Ханны, Латова. Почем вы знаете, может, бывшая жена Латова и прячет у себя детей? По крайней мере, мальчика. Она особа решительная, пробивная, а вдруг этот мальчик уже у нее?
В этот момент я вдруг осознала, что было во второй посылке. Как-то так получилось, что до этого момента я не думала, что там может быть. И сейчас, начав падать сверху на Ладушкина (потому что от одной только мысли, что там должно быть, мои ноги подкосились), я простонала: “Голова!”
Ладушкин подхватил меня, не удивившись. Он закинул мое обмякшее тело через плечо, и оно, это плечо, вдавилось в желудок железобетонной сваей. Спустился на один пролет, посадил меня на подоконник и похлопал по щекам. Вверх поднимались мужчина и женщина. Женщина посмотрела участливо, а мужчина постарался быстрее прошмыгнуть мимо.
— Голова? — поинтересовался инспектор, когда я стала хватать его за руку, пока мое лицо не пострадало до степени необходимости применения примочек и косметики.
— Да, голова. — Я сжалась, заметив взгляд, которым инспектор отдела убийств окинул меня с головы до пояса, помесь жалости и брезгливого снисхождения.
— Что — голова?
— Голова болит! — Я повысила голос.
— Ты, Инга Викторовна, с обмороками не переусердствуй. — Инспектор протянул мне сумку, я обхватила ее и прижала к себе. — Не бери пример с мамы, это не тот случай, когда надо брать пример с родителей! — Он помахал рукой и стал спускаться вниз.
— Не ваше дело, — огрызнулась я. — Обмороки — это личное дело каждого! — Я вскочила и перегнулась через перила.
Ладушкин услышал мое движение и еще раз помахал рукой, не глядя.
— Отдайте ключи!
— Какие ключи? — Теперь ему пришлось поднять лицо вверх.
— От квартиры. Если вы больше не будете устраивать в ней санаторий для оперуполномоченных вашего отделения, отдайте ключи!
— Зачем вам ключи?
Нет, это уже смешно. То ли от пренебрежения ко мне, то ли от раздражения, но инспектор никак не определится, как ко мне обращаться — в единственном числе или во множественном! Надо успокоиться и попробовать тоже изобразить на лице что-то вроде отрешенности. Этакую помесь наивности и утомленного раздражения.
— Николай Иванович, вы же слышали, теперь это квартира детей.
— Пока идет следствие… — начал было Ладушкин, раздумывая, не подняться ли ко мне. Вероятно, он полагал, что я лучше усваиваю информацию в непосредственной близости. За эти два дня я даже привыкла к его запаху изо рта.
