— Ну вот видите! — удовлетворенно кивнула Чуйкова. — Распишитесь, что не обнаружили среди предоставленных вам фотографий лиц, похожих на нападавших. И знаете что? Инга Викторовна, мне правда хочется вам помочь. Я понимаю — погибли ваши родственники, это очень болезненно, я все понимаю. Но советую подумать хорошенько, прийти сюда и написать чистосердечно, как все было тогда в квартире с Ладушкиным. Ладненько?
Я ничего не отвечаю, потому что только что решила прекратить думать. Но моя интуиция, вероятно, не имеет отдыха, потому что я вдруг спрашиваю:
— А где Ладушкин?
— Инспектор Ладушкин лежит в Пироговке с тяжелейшей черепно-мозговой травмой.
— Значит, он жив, — обрадовалась я. — Разговаривать может?
— Может.
— Тогда что я здесь делаю? Какое чистосердечное признание? Он должен был сказать, что его ударила не я!
— Со слов Ладушкина, он не видел нападавшего.
— Да нет, вы подумайте, мы с ним в коридоре, так? — Поскольку Чуйкова, скривившись, начинает искать в бумаге запись, так это или не так, я некоторое время жду. Нашла. Кивает. Я продолжаю:
— Мы в коридоре, он отковыривает дверь в ванную. И этой дверью, с той стороны ванной его бьет Лопес! Ладушкин падает, после чего этот же Лопес ударяет его по голове гвоздодером.
— “Выбитая дверь ударила меня, и я упал на пол, после чего почувствовал сильный удар по голове”, — бесстрастно зачитывает Чуйкова. — “Перед ударом я заметил только женские ноги в черных колготках и в туфлях на высоких каблуках”.
— Слава богу! — Простонав это, я укладываюсь головой на стол, подложив под нее руку. — Я была в джинсах. Даже самый невнимательный мужчина, даже тот, которого ударили гвоздодером по голове, может отличить джинсовую ткань от колготок.
Взглянув на Л.П. Чуйкову, понимаю, что мое заявление о мужчинах успеха не имеет.
— Послушайте, но вы-то должны понять, что женщина не может надеть туфли на шпильках под джинсы! — продолжаю я уже с отчаянием.
— Обычная женщина — нет. Но вы же зарабатываете воплощением фантазий, так? Распишитесь.
— Не распишусь. Теперь это дело принципа. Я видела именно этих людей, что бы вы там ни думали о моих фантазиях.
— Как хотите, — пожимает плечами Чуйкова. — Распишитесь здесь. Это подписка о невыезде. Кстати, Изольда Грэме — это?..
— Моя бабушка.
— Ваша бабушка выпросила у начальства разрешение на захоронение. Теперь, раз вы утверждаете, что узнали нападавших, в целях продолжения следствия я вынуждена просить вашу семью повременить с похоронами. Я дам распоряжение в морг, а вы постарайтесь успокоить бабушку. Обещаете?
— Что именно? — прячу я глаза.
Успокоить.
Я неуверенно киваю. Успокоить так успокоить.
— Ну вот и ладно. Расскажите на прощание, что такое у вас дневная фантазия.
— Ладно. — Я недолго думаю. Я даже и не думаю вовсе, а просто представляю, что для Чуйковой Л.П. на заказ можно было бы снять подсвеченную солнцем ромашку с маленькой синей бабочкой на ней. Рядом, на траве — использованный шприц с остатками подкрашенной кровью мечты, нож и… И мертвый белый голубь со спутанными жемчужной ниткой судорожно сведенными лапками. А представив, мстительно предлагаю:
— Можно, к примеру, показать увеличенного в тридцать раз паука, поедающего пойманного насекомого. При увеличении паутина кажется стальной проволокой, на лапках видны все щетинки, но особенно хороши челюсти, и еще, знаете, интересно наблюдать, как паук выделяет капельку смеси изо рта и начинает плести из нее паутину.
— А почему это именно дневной сон? — брезгливо содрогнувшись, интересуется Чуйкова.
— Когда на паутину падает солнце, она блестит и режет пространство. Увеличенных насекомых лучше показывать на ярком свету. — Я встаю, расписываюсь. — Вот, к примеру, изумрудная оса, кусающая таракана…
— До свидания! — громко приказывает Л.П. Чуйкова, роется в сумочке, достает салфетку и закрывает ею рот.
За эти секунды я успеваю забрать со стола два листка с фотографиями Лопеса и Кукушкиной.
Почему я поехала на Ленинский в Пироговскую больницу, а не поехала спать, объяснить трудно. Вероятно, я решила, что если лягу, то просплю сразу дня два, не меньше, и пропадет вся острота ощущений от несправедливого обвинения Чуйковой Л.П., не говоря уже о подписке о невыезде. Пока я плутала между корпусами, в сумочке зазвонил телефон.
— Это я, — сказала трубка голосом моего возлюбленного, предпочитающего мясную начинку романтической клубнике с апельсинами.
— Не может быть, что, уже суббота? — ужаснулась я.
— Нет. Не суббота. Но я очень захотел тебя увидеть.
— Вот так, вдруг?
— Да. Давай посидим где-нибудь в приличном месте и поговорим.
Я задумалась. Всякое бывало. Однажды мы занимались любовью в подземном переходе Курского вокзала. И на лавочке у гигантского памятника Ленину возле детской библиотеки, и в выключенном фонтане в Петергофе. Но еще ни разу мы не встречались для того, чтобы поговорить!
— А… как меня зовут? — осторожно поинтересовалась я. Голос голосом, а вдруг это совсем другой мужчина ошибся номером, когда звонил совсем другой женщине, с которой он тоже встречается по субботам?
