– Конечно, – невозмутимо отвечает бабушка. – Для начального знакомства осторожная женщина может просто ложку облизать, но для укрепления любовных отношений – туда.
– А… А если – месячные? – Я настолько обалдела, что вдруг почувствовала себя как в кабинете гинеколога.
– Не хотела тебе говорить, но месячные – это лучший вариант. – Бабушка смотрит в мое лицо, усмехается и проводит пальцем по моему лбу, не разрешая хмуриться. – Это – беспроигрышный вариант, особенно если твои дни совпадают с полнолунием.
– Откуда ты знаешь? – Я перехожу на шепот.
– Наследственное, – пожимает она плечами. – Все женщины в моем роду позднего созревания, все имеют тесную связь с луной, и все… как это сказала сегодня Марина?
– Эротоманки?
– Грубое слово, но что-то в нем есть.
– Действительно, мои мокрые дни всегда проходят под полной луной, я в эти ночи еще и спать не могу. Но мне уже двадцать три, а я не чувствую никакой потребности бросаться на всех мужчин подряд!
– Это слово обозначает совсем другое. Послушай, то, что я тебе посоветовала, ну, с ложкой, это очень серьезно. Подумай, прежде чем делать. Вдруг ты не захочешь видеть своего возлюбленного каждый день!
– Каждый день? Он… Он что, захочет после этого видеть меня каждый день?
– Не знаю, как насчет видеть, но вот все другое… Он захочет это делать только с тобой. Скажи мне «спасибо».
– Спасибо, – в полном ступоре говорю я.
– Пожалуйста. Это важно – поблагодарить за такой совет. Это очень важно, чтобы от души, понимаешь?
– Понимаю, – киваю я послушно, ничего не понимая. – А что это значит – в нашем роду? Никто ничего не знает о твоих с Питом родителях, о родителях ваших родителей. Моя мать в поисках своего прошлого даже посетила архив.
– Дура, – равнодушно замечает бабушка. – Я тебе все расскажу подробно, но попозже. Вот найдем детей, соберемся вместе – ты, я и Лора, и поговорим. А пока сходи к дедушке Питу и отвлеки его от созерцания наступающей темноты, пока он не впал в исступление.
– Ты, я и Лора? А моя мать? Хотя да, я понимаю. Если бы была Ханна… Извини.
– Не извиняйся. Чему-то тебе у Ханны стоило поучиться. И мне. И Марии. Но в целом – она была недоработанным материалом. Я ее недолюбила. Надеюсь, в новой жизни ей больше повезет.
В гостиной зажжены все лампы. Дедушка Пит, качаясь, сидит на посту у окна.
– Возьми. – Я протягиваю ему бокал.
– Что это? – не останавливаясь и не поворачиваясь, спрашивает он.
– Мускат. Слышишь, пахнет?
– Вспомнил, – сообщает Питер. – Вспомнил, где я видел этого милиционера. Он отказался искать моего кота! Бедный Руди!
– Клаус, – поправляю я. – Питер-Клаус.
– Это кота так звали, а на самом деле это был Руди.
– Нет, Руди был твой старший сын.
– Не делай из меня идиота. Я знаю, что сначала он был сын, а потом к нам пришел бездомный кот. Как только Руди ушел в землю, сразу же появился кот!
– Отвернись от окна.
– Я в порядке.
– Все равно отвернись. – Я разворачиваю кресло-качалку. Питер расплескивает вино.
– Я вижу в темноте. Я все вижу.
– Я знаю.
– Но ты не веришь?
– Верю. Ты видишь в темноте, как кот. И каждый вечер опять и опять утверждаешься в этой своей способности.
– Мы гуляли с Клаусом по ночам. Помнишь нашу соседку? – оживился Питер, оттирая рукавом пятно от пролитого вина на халате.
– Которую? – вяло интересуюсь я, сдерживая зевок.
– Ну эту, в завивке! Она еще держала кур.
– Ладно, помню.
– Она стала борщевиком.
– Что?
– Ее похоронили в пятницу утром, а в субботу у самого нашего забора вылез росток борщевика. Я гулял с Клаусом ночью, и мы слышали, как росток протыкает землю.
– Что это такое – борщевик?
– Ядовитое зонтичное.
– Так ей и надо, – успокаиваю я Пита.
– Не скажи. Что я потом ни делал – выкорчевывал, заливал кипятком, а он выживал и обжигал Золю и тебя!
Я вспомнила, как давно летом обмахивалась от комаров сорванным крупным листом, а потом попала в больницу с красными пятнами на руках, шее и ногах.
– Питер, а где теперь этот куст?
– Сам ушел. – Дедушка поник головой и застыл в легкой дреме. – Это значит, она родилась опять. Переждала… Нажалилась в свое удовольствие и родилась где-нибудь… беспамятным младенчиком…
В понедельник утром позвонил инспектор Ладушкин и спросил, где я предпочитаю провести с ним официальную беседу – в отделении милиции или в квартире Ханны, ему все равно нужно опросить соседей.
Мы звонили в квартиру с десяти двадцати до десяти сорока пяти. Ладушкин для разнообразия каждые пять минут стучал ногой в дверь, звонил по моему телефону в свой отдел, чтобы в пятый раз получить подтверждение, что оставленный в квартире сержант должен там находиться, поскольку нигде больше его нет.
– Ладно, – озверел Ладушкин к одиннадцати. – Будем вскрывать дверь!
– А может, начнем опрашивать соседей. Вернее, соседку, – кивнула я на дверь рядом.
Замок соседской двери щелкнул, как я только поднесла руку к звонку.
– Вам повезло, – заявила женщина вместо приветствия, когда открыла дверь. – Я подвернула ногу.
