Зэк расстегнул бушлат, а после робу – и там на груди такое месиво, что младший сержант аж скривился. А зэк засмеялся – громко! Рожа у него была страшнющая, вся в пятнах. Младший сержант стоит как столб, шевельнуться не может, и винтарь тоже как свинцом налит. А этот встал, запахнулся и пошёл в тайгу. И, мало-помалу, ушёл. Винтарь сразу лёгкий стал, удобный. Но младший сержант его не вскидывал, не целился, и не бежал за зэком. А просто стоял. Стоял долго. А после поднял винтарь и осмотрел его, всё ли с ним в порядке, после опёрся на него, снял с правой ноги валенок и размотал портянку, приставил ствол себе под подбородок, сунул большой палец ноги под скобу и нажал на курок.
Громыхнуло так, что капитан Дередя, а он шёл мимо, аж подпрыгнул! Видит, а это на той гадской вышке! Вот и опять, подумал капитан Дередя, какое место подлое – и побежал! За нам другие побежали. А взлезли наверх, смотрят, а там новоприбывший младший сержант Недоля лежит без головы, одна нога босая, рядом валенок. Дередя повернулся к Мовнюку и очень сердито сказал:
– Я же тебе сколько раз говорил, курва, нельзя сюда молодых назначать! Стариков, что ли, нет?!
– Га! – насмешливо ответил старшина. – Старики сюда пойдут, а как же! Да они лучше сразу под трибунал. Это всё этот Верабейко, сволочь, это всё его дела!
Капитан угрюмо промолчал. Тут как раз подошли санитары, стащили безголового на снег и положили на носилки. Капитан стоял, смотрел на них и думал, что, может, и в самом деле послушаться совета фельдшера: сжечь эту поганую вышку и перетянуть колючку напрямую, оттуда и вон дотуда. Территория, конечно, станет меньшей, но зато надёжно охраняемой.
Было часа три, может, четыре ночи, когда Григорий вдруг проснулся. Темнота была кромешная, ничего не рассмотреть. Тогда он приподнял голову, прислушался… И услышал – во дворе порыкивал мотор. Григорий встал, подошёл к окну. Посреди двора стояла большая чёрная машина, фары у неё ярко горели, снег на свету искрился. Из машины выходили люди в коротких ладных полушубках. Григорий отшатнулся от окна, боком вернулся к кровати и сел на неё. Тяжело заскрипели пружины. Суки поганые, гневно подумал Григорий, скрипят как гадливо! А эти уже поднялись на крыльцо, открыли подъездную дверь и вошли. Опять стало тихо – это пока они поднимались по лестнице. А после застучали в дверь квартиры. И ещё, ещё стучали, очень крепко. А после Митрич им всё же открыл, Митрич живёт рядом с дверью. Они с ним быстро посчитались и пошли по коридору. Шли, стучали в двери комнат и приказывали громко-повелительно:
– Выходи строиться! Всем на расстрел! Выходи строиться! Всем на расстрел!
Постучали и к Григорию. Он сидел на кровати и не шевелился. Слышал, как по коридору шли соседи, семья за семьёй. Мужчины шли молча, а женщины одни рыдали, а другие бессильно ругались. Дети, что поменьше, плакали. Григорий продолжал сидеть. Вдруг раскрылась его дверь, показалась чья-то голова в фуражке и строго сказала:
– Тебе что, нужно особое приглашение, да?
– Сейчас, сейчас, – сказал Григорий, вставая с кровати. – Одеваюсь.
Голова исчезла, дверь закрылась. Григорий опять сел на кровать. В коридоре постепенно стало тихо. Потом ляскнула входная дверь в квартиру и стало совсем тихо. Григорий подождал ещё немного. Теперь стало шумно во дворе. Он опять с опаской подошёл к окну и осторожно выглянул во двор. Все стояли возле той чёрной машины, человек в фуражке стоял перед строем и что-то читал по бумажке – это, наверное, был список арестованных. Вначале всё было нормально, а после в списке стало что-то не сходиться. Человек в фуражке сделал знак и человек в ушанке приложил рукавицу к виску, а после подхватил винтовку и быстро пошёл назад, к подъезду. Это они меня хватились, подумал Григорий и отскочил от окна. А куда, подумал он, ему теперь деваться? В шифоньер? Сразу найдут! А под стол? Так стол без скатерти, под ним всё видно. А под кроватью чемодан и ящик, туда не залезть. А…
