«Все хорошо, прекрасная маркиза!» — едва не застонал Картенев. Он не помнил, как на столе оказалась бутылка виски, не помнил, много ли пил. Сон его был мертвый, без кошмаров, без сновидений — полное забытье. Утром он с удивлением посмотрел на полупустую бутылку, выпил стакан черного чаю, нехотя пошел в посольство.
Ему не работалось. Он пытался что-то писать, читать, но буквы расплывались. Сказавшись больным, он в одиннадцатом часу ушел домой, лег в постель и продремал до вечера. Потом, сидя на кровати, бездумно листал дневник…
Картенев вышел на улицу, постоял у подъезда, потом пошел — все быстрее, быстрее, и вот уже едва не бежал по слабо освещенным дорожкам сонного городка. В некоторых окнах еще горел свет. Но он не манил, а отпугивал Виктора. Какая-то крупная птица, тяжело хлопая крыльями, пролетела над самой его головой. Издалека доносился вой шакалов, чье-то хрюканье, чье-то рычанье. В траве прошуршала змея, замерла. И впервые Картенев спокойно подумал, что он не боится даже кобры, даже королевской…
Глава 17
Мысленный диалог Раджана с отцом
Отец, как часто, засыпая
И вознося хвалу богам
За день, что прожит был
И честно и без горя,
Как часто я молил богов
О том, чтобы они здоровье
Тебе послали. И удачу
В делах, в торговле…
И в любви!
Не так ли, сын мой ненаглядный?
Любовь она всем миром движет.
И — ненависть!
Ты прав, пожалуй…
Любовь — как ясный день души,
А ненависть — как ночь в грозу.
Душа — клубок, набор, сплетенье
Всей гаммы чувств, и планов, и надежд.
Ты помнишь маму?
Маму? Очень смутно.
Мне слово «мама» мысли навевает
О чем-то теплом, ласковом и добром.
Да, вот душа — без хаоса и гаммы
Светилась вся одною добротой.
А было так: в тяжелую годину
Ты заболел холерой. И она
Тебя у царства вечного забвенья,
Своей рискуя жизнью, вызволяла.
И вызволила дважды родила!
Но умерла сама.
Судьбою правят боги!
О, черный день!
О, черная година!
Нет-нет, она богов благодарила:
«Он жив! Он жив! Я ухожу с улыбкой».
Ты тоже дважды жизнь мне дал, отец.
Лет в семь, я помню, я тонул. Меня ты спас.
Да, еле откачали. Везуч ты, сын.
Счастлив твой гороскоп…
В нем, между прочим, говорится,
Что чужестранка молодая
Тебе пошлет и горе, и страданья.
За те счастливые мгновенья,
Что пережил я с Беатрисой,
Отец, готов я муки ада
На веки вечные принять.
Любовь! И вот мой сын готов
Забыть свое гнездо родное.
И даже Родину забыть.
Отец, но ты ведь сам сказал:
«Любовь — она всем миром движет!»
Сказал. И повторить готов.
Но у нее, как мудрецы толкуют,
Есть господа и есть рабы.
Такое рабство поначалу,
Я знаю, сам любил когда-то,
Нам сладко, радостно, желанно.
Но вот приходит час похмелья
И жить не хочется на свете.
И, тем не менее, скажи
Хотел бы ты возврата «рабства»?
Сын, сердце, грудь моя — сплошное пепелище.
Грез, замыслов, любви, страстей.
И все же?
Все же… да, хотел бы.
Но не рабом, а господином
Хотел бы быть в любви своей.
И не за ней бежать за океаны,
А чтоб она у ног моих лежала
Как верный пес!
Печальная любовь.
Печальная? Свободная, как птица
От путь, и клятв, и обязательств.
«Раджан»:
Такой свободы я не жажду.
Я об одном, мой сын, мечтаю:
Тебя счастливым видеть дома.
И чтобы род наш древний жил,
Чтоб внуки старость украшали
Мою.
Отец! Ужели я прощен!
Коль ты иных путей не видишь к счастью,
Я все готов принять, со всем смириться.
О боги добрые, я вас благодарю
За радости и горести земные.
За одоленье тяжких испытаний.
И за любовь к прекраснейшей из женщин!
О боги, добрые, спасите
Его от рока гороскопа.
В пять тысяч лет ведь раз бывает,
Что звезды, дрогнув, вдруг слукавят.
И вместо черного проклятья
Шлют счастье.
Глава 18
Видения Дайлинга
