В канун Рождества, двадцатого декабря, ему необходимо было срочно встретиться с банкирами Кливленда. Совсем недавно, около полугода, он приобрел там контрольный пакет акций крупного металлургического завода. В разгаре был очередной деловой спад, и сделка оказалась на редкость удачной. Но полтора месяца назад выяснилось, что бывшие владельцы (две удивительно цепкие и пройдошистые сестры-старушки из Сиэтла) «забыли» своевременно выплатить банковские проценты по нескольким древним ссудам для предприятия. Вся эта история являла собой великолепный пример «дерзкого небрежения прямыми служебными обязанностями». Управляющие двух банков были выдворены вон, получив при этом пониженные пенсии; несколько чиновников были уволены с занесением в «черные» списки. Никто, кроме, пожалуй, владельцев банков да их особо доверенных контролеров, не знал, сколько точно зеленых купюр прилипло к рукам поддавшихся соблазну финансистов. Рядом с шестью фамилиями называли шестизначные цифры. Впрочем, гораздо больше ущерба материального банки опасались моральных потерь, и потому дело не попало ни в суд, ни в газеты. Были, правда, опубликованы кое-где двусмысленные заметки, но в них было столь ничтожно мало возможного подследственного «мяса», что о них тут же забыли. Кругом в избытке было афер и банкротств с фактами красноречивейшими…
В соответствии с законом, все — даже давние — претензии к предприятию теперь следовало обращать к его новому владельцу. И хотя сумма задолженности была пустячная — двенадцать миллионов долларов, Джерри решил не поручать это своим юристам, а поехать в Кливленд самому: ему хотелось документально проследить подробности, разобраться лично в «анатомии» этого столь нечастого в банковском деле вида преступления. Настроен он был миролюбиво. Даже согласился встретиться с одной из сестер-старушек (другая не приехала, сказалась больной). Миссис Жозефина Скейлз была похожа скорее на сельскую учительницу, чем на бизнесменшу, одержимую одной маниакальной идеей делать, делать, делать деньги (так ее охарактеризовал кливлендский знакомый Джерри). Она презабавно щурилась, произносила многие слова на французский манер (ее предки были родом из Марселя) и даже рассмешила Парсела, рассказав ему скабрезный анекдот о лже-аббате, юной монашенке и говорливой, подслеповатой игуменье.
Банковские проценты полюбовно решено было погасить совместно: пятьдесят процентов — миссис Скейлз и ее сестра, пятьдесят процентов мистер Парсел. Обе стороны были довольны и уверены, что ловко обхитрили оппонента. Прощаясь с Парселом, Жозефина даже прослезилась. «Шарман!» повторяла она. И думала: «Говорили, что ты — тигровая акула, Джерри Парсел. Оно, может, и так, скорее всего, так. Значит я еще достаточно ловка и гибка, если не только ушла от твоих челюстей, но поживилась за твой счет, отхватила кусок жирный и сладкий. То-то Клод обрадуется! Шарман! Шарман!..»
Джерри без труда читал мысли провинциальной мастерицы интриги, добродушно посмеивался: «Бог с тобой, фальшивая лягушатница! Благодари Рождество. Благодари мое благостное настроение. Наследника ожидаю». В основе же его решения лежало убеждение — затей его юристы процесс с сестрицами, еще неизвестно, как бы он обернулся и сколько пришлось бы выбросить денег, если бы процесс был проигран.
Позднее Джерри будет казнить себя за непростительную слабость «стоимостью в шесть миллионов». «Чрезмерная мягкость — верный признак старения!» — будет злиться он. И выжимать с лихвой! — эти деньги из предприятия при любом удобном случае: подписание годового соглашения с профсоюзом, конфликт по зарплате, обсуждение размера надбавок…
Больше всего были довольны банкиры — деньги возвращались полностью и без дальнейших проволочек.
