— Ничего не скажешь — насыщенный денек. Анка, переодевайся быстрее и сходим на камбуз. Пожуем чего-нибудь жареного. Умираю с голода.
Подумал тут же: «Нервы-то дают о себе знать. Еще как дают».
— И я, — закричала Аня, обнимая и целуя Картенева. И я! Пять минут и я готова.
— А я пока позвоню в посольство, расскажу о веселой беседе с дядюшкой Хейндривом и дядюшкой Левелом. Боюсь, на этом «Дело об участии Анны и Виктора Картеневых в студенческих беспорядках в г. Чикаго» отнюдь не кончится. Есть у меня такое смутное предчувствие.
Глава 23
Отрывок из записи в дневнике Виктора
«…Анка часто шутя допытывается, кто была моя первая любовь. Я также шутя отвечаю: „Учительница истории в пятом классе Анна Павловна“. А действительно — кто? Моя родная школа в одном из тихих переулков между Пятницкой и Новокузнецкой, недалеко от Зацепского рынка. Зима, морозная и вьюжная. За школой — задний двор, заваленный снегом, и на нем расчищенный квадрат размером с боксерский ринг. В „красном“ углу ринга стою я, в „синем“ — Федька Самсонов, красавец и силач по прозвищу „Фикс“ — у него один золотой зуб. Он тоже семиклассник, но „сидит“ уже третий год. „Фикс“ курит, пьет, ругает почем зря школьное начальство. „Мне терять неча, огольцы“ — ухмыляется он. Его год будет вот-вот призываться. Говорят, девчонки к нему так и льнут. Девчонки пусть, а Рита — стоп. пусть он врет, да не завирается. Сегодня на большой перемене он стал рассказывать, как водил ее на чердак прошлым вечером. „Была Марго „целка“ да вся вышла“, — „Фикс“ презрительно сплюнул и добавил парочку грязных деталей. „Врешь, гад!“ бросил я ему вызов. Я не знал, врет он или нет. Мне было обидно Рита была самая умная и красивая девчонка в классе, многие, в том числе и я, по ней тайно вздыхали. „Вру, говоришь? — „Фикс“ посмотрел на меня спокойно, улыбнулся. — А за это и по морде схлопотать недолго. Верно я говорю, пацаны?“ Он сжал пальцы в увесистый кулак и ударил по подоконнику. Только запели стекла. „Давай стыкнемся, „Фикс““, — небрежно произнес я и сразу же почувствовал, как у меня задрожали руки и ноги. Не от страха, от нервного напряжения. „Ты это что, серьезно?“ — искренне удивился „Фикс“. Он был намного выше и крупнее и, уж конечно, старше меня. Слово вылетело, отступать было некуда. „Ты не базарь, — решительно сказал я. — Давай сразу после уроков, где обычно — на заднем дворе. Согласен?“ „Я тебя буду бить и плакать не давать“, — удивленно продолжая рассматривать меня, пообещал „Фикс“.
