— Так ведь как мне курить? Ну, представь: идет операция, а иногда это несколько часов, а хирург хочет курить. Концентрация падает, и пациент вполне может погибнуть — из-за того, что я сделаю ошибку, потому что меня ломает из-за отсутствия никотина. Был у меня случай в молодости, я тогда только-только институт закончил и поступил в интернатуру. И нас посылали работать в сельские больницы — ну, нет там врачей, а люди все живые, им помощь нужна сейчас, а не когда они найдут транспорт и до города доберутся. В общем, дежурил я в сельском фельдшерском пункте. И поступает больной: сильная боль в животе, испарина, температура. В общем, по всему видать, перитонит, и не просто перитонит, а человек сутки дома припарками лечился. До города не доедет, дело решают минуты, надо на стол, а тут курить охота, а время не ждет. Я, конечно, прооперировал и все успел сделать, чтобы человек выжил, но когда вспоминаю ту операцию и то, каких усилий мне стоило оперировать и отрезать себя от своей собственной ломки — до сих пор удивляюсь, как все прошло успешно. С тех пор бросил и вот уже двадцать лет — ни-ни. А Валера не курит, потому что когда у человека полтора легких, он их начинает ценить.
— Как это — полтора?
— Да очень просто. Три года назад ранили его, и пришлось половину легкого удалить. Три месяца в нашей больнице койку пролеживал, думали, не выходим его. Однако же вытащили. Все, ужинать.
Мы рассаживаемся за столом, Семеныч наливает по стопке водки — себе и моему постояльцу. Близнецы наливают себе сок, и мы с Лариской тоже наполняем стаканы.
— Ну, за встречу! За знакомство — новое и старое. За то, чтобы все было хорошо!
Семеныч пытается разрядить обстановку, и я понимаю, что если бы они здесь сидели без меня, никакого напряга бы не было, но что я могу с собой поделать? Я никогда не бывала в подобной ситуации, и гостей у меня в доме после смерти Клима тоже никогда не случалось. Хорошо хоть, Лариска здесь, хоть она и молчит. Но она и вообще не сильно разговорчивая личность.
— Да, давайте за это выпьем! А то уж очень кушать хочется.
Должна же я что-то сказать? Ну, так вот больше мне ничего в голову не пришло. И я понимаю, что с Марконовым мне гораздо проще, мы оба отрезаны от мира стеной, которую сами же и построили, каждый по своей причине.
— Мам, ты ела суп? — Дениска наворачивает картошку с селедкой. — Как тебе?
— Я в шоке, честно. Очень вкусно.
— Это мы с Мэттом варили. Мы теперь много чего умеем.
— Теперь бы вы еще научились одеваться по погоде, и я бы смогла наконец вздохнуть спокойно.
— Ну, мам!
— Что — «мам»? У кого ангина была недавно?
— В прошлом году.
— Мне до сих пор страшно вспомнить.
— А уж нам-то…
— Вам-то, если б не Лариса, было бы в разы хуже. А всего-то и надо было, что слушаться, когда я велю одеваться тепло.
— Да, в унты и шубы по солнцу!
— Зимой-то оно в самый раз.
— Брэк! — Семеныч фыркает, как конь. — Мать надо слушать, а не геройствовать. Видел я, в чем вы приходили, — мать права, одеваетесь не по погоде. Я вам как медик говорю: организм не должен переохлаждаться, это пока вы молодые, дело соплями обойдется, а станете старше, почки дадут о себе знать, простатит, опять же. Позвоночник примется болеть, суставы. Тогда будете бить себя по дурным головам, что мать не слушали, да исправить ничего нельзя будет. Ни к чему геройствовать, сами себе вредите этим. Счастливые вы ребята, как я погляжу. Мать-то вас от всего мира отгородила, устроила вам райскую жизнь, а вы и рады стараться.
— Да мы поняли уже, — Матвей отпивает сок. — Мам, ты прости нас… ну, за все. Мы больше не будем, правда. Мы ведь не потому, что не любим тебя, я и сам не знаю, почему.
— Ничего, сыночек. Все хорошо теперь.
А наш постоялец все это время молчит, и я понимаю, что ему до сих пор неловко. И мне неловко оттого, что все они здесь сидят вот так, а я не знаю, как с ними общаться и что говорить. А они знают, но я их стесняю. Пат.
— Я ведь толком тебя не поблагодарила.
— За что это?
— А за себя. И за детей.
— Считай, в расчете — мне реально некуда было податься… Нет, Семеныч меня бы не выгнал, но мешать ему не хотелось, только личная жизнь у человека наладилась, а тут я. А ребята предложили мне остаться, и вот…
— Да и хорошо, что остался. Дети под присмотром были, и вообще.
Вообще — это то, что дети заметно изменились. Видимо, чем-то зацепил их этот тип, что они прислушались к нему. Ну, все теперь будет хорошо.
— Звонил я Сашке в прокуратуру, — Семеныч снова наливает водки. — Оль, они там твоим делом занимаются вовсю, но попусту.
— Я так и думала.
— Но кто-то же это сделал? Есть на свете человек, которому ты не нужна среди живых, и, пока его не нашли, он будет пробовать тебя убрать.
— Ну, пусть пробует.
Я почти забыла себя прежнюю. Я заставила себя забыть. Но теперь я вспомню, если понадобится.
