— Не показалось. Не знаю, куда он влез, но те документы — вернее, копии, которые он мне принес, — говорят о том, что есть некто, кто извлекает прибыль не совсем честно, и если эти бумаги увидят компетентные органы, кого-то очень основательно возьмут за яйца.
— Насколько основательно?
— Радикально. Причем, до суда этот гражданин вряд ли доживет, судя по тем суммам, которые фигурируют в банковских выписках и платежках.
— Вот черт… Серега всегда такой осторожный, даже слишком. А тут, слышу — напряженный голос, я такого у него давно не слышал. С того дня, как меня подстрелили на охоте. Позвоню-ка я ему, может, ему помощь нужна.
Он выходит, а я плотнее укутываюсь в плед. Да пропади оно пропадом, чтобы я думала о том, что там у шефа стряслось! Они с его папашей — абсолютно одного поля ягоды, оба наглые, уверенные, что весь мир принадлежит только им, избалованные и не привыкшие ни с кем считаться. И если бы я не была так сильно нужна шефу, он бы меня давно уволил — но я не позволяю ему влипнуть в дерьмо. Ведь к нему многие обращаются за инвестициями, и просчитать прибыльность проекта, исходя из имеющихся данных и планируемых вливаний, может любой мало-мальски профессиональный аналитик. Но вот увидеть за цифрами самую суть — это могу только я.
— Говорит, все у него в порядке. Но я же слышал…
— Валера, он из тех, кто не будет рассказывать направо-налево о своих проблемах. Думаю, завтра он все обдумает, пригрузит меня этими бумажками более основательно, и я найду ответ. Если он решит довериться, конечно, — но может и сделать вид, что ничего не было, и, если честно, я бы предпочла второй вариант. Слишком горячим может оказаться дело, особенно если среди фирм фигурируют те, о которых я сейчас думаю.
— Какие?
— Не хочу, незачем нам это обсуждать. Просто поверь мне на слово: есть граждане, вполне благопристойные на первый и даже на второй взгляд, но я знаю, кто они. Вернее, кем были и что делали двадцать лет назад, например. И ввязываться в танцы с волками у меня нет ни малейшего желания, понимаешь? А твой брат может до конца всего этого и не понимать.
— Вполне может быть. Оль…
— Что?
— Может, съездим куда-нибудь?
— Сейчас?!
— Ну да. Еще не поздно, всего-то восьмой час, можем просто поехать погулять. Посидим в кафе, мороженого поедим.
— Мальчишек надо взять.
— Зачем? Они на работе. Или ты всегда гуляешь только с детьми?
Нет, мы с Марконовым иногда ходим в театр, иногда — в кино, он берет меня с собой или же спрашивает, куда бы мне хотелось — но мне всегда кажется, что ему все это неинтересно, он просто хочет сделать мне приятное, и если бы не я, он занимался бы какими-то своими делами. Но мы не берем с собой детей, это правда. У него двое сыновей, старше моих, и я их никогда не видела. А мои дети — это мои дети, он признает, что они есть, и не более того.
— Нет, просто раз уж мы собираемся в кафе…
— Оль!
Он смотрит на меня не отрываясь, и мне очень неуютно под его взглядом. Я не хочу ничего такого, потому что мне нечего ему предложить. Есть он, есть я — и есть Виталий Марконов, сукин сын, трахающий молодую красивую телку в далекой Испании и вообще не вспоминающий обо мне. И есть боль от осознания такого вот положения вещей. И эта боль рубит все, что могло бы быть, возможно, потому что никто мне не нужен, кроме Марконова. Это его волосы я хочу гладить, это его я бы целовала так нежно, словно жить осталось всего пару дней. Это с ним бы я хотела просыпаться по утрам — все утра, которые мне еще остались. И по-другому не будет.
— Что?
— Считай, что я приглашаю тебя на свидание.
Ну, что-то я и сама понимаю — все-таки дожила почти до сороковника не в вакууме, и меня приглашали на свидания. Другое дело, что я непригодна ни для каких свиданий — просто на том основании, что они ничем не заканчиваются. В смысле, ничем из того, ради чего их, собственно, затевают.
— Понимаешь, я…
— Любишь какого-то другого мужика, который не отвечает тебе взаимностью.
Я уставилась на него, не в силах ответить. Он одной фразой в точности описал то, что происходит в моей жизни последние месяцы. Вот так — всю мою боль вместил в одну короткую фразу. А мне казалось, что это невозможно, потому что боль такая большая и постоянная.
— Я не думаю, что ты можешь…
