«– Знаешь, Жанка, я не буду задавать тебе вопросы, поскольку пока еще не представляю, о чем. Ты просто расскажешь мне, что сочтешь нужным, а там, может, и вопросы появятся. Лады?
– Лады, поехали…»
При звуках этого голоса Карманов вдруг резко остановился и оглянулся. Все с недоумением смотрели на меня.
– Что за черт? – удивленно спросил Михаил. – Это же голос моей жены! Откуда это?
– Я не знаю, – испуганно ответила я. – Мой браслет почему-то заговорил.
– Это не браслет, – вмешался генерал, – это диктофон, замаскированный под браслет. Похоже, от удара он включился. Интересно! Вы все время носили на руке диктофон и не знали об этом?
– Тише! – закричал Алексей. – Слушайте!
И мы слушали. Там, в разговоре, я опять была Анной. Так меня, во всяком случае, называла эта, другая. Так, значит, все были правы, я не Уля? Чем дольше я слушала, тем хуже мне становилось. В голове нарастала боль, казалось, еще секунда – и моя голова разлетится на мелкие кусочки. Я сжала ладонями виски. Нет уж, хватит, больше я не буду хлопаться в обморок, сколько можно! Сквозь пелену, застилавшую глаза, я видела, как Михаил опустился в кресло. Из него словно выпустили воздух, и он был похож сейчас на старый воздушный шарик. Рука с пистолетом опустилась, Кузнечика он больше не держал. Девочка бросилась к деду и прижалась к нему всем телом, зарывшись лицом в надежное дедовское плечо. Генерал же смотрел на сына. Павел сейчас больше всего походил на гипсовую статую – белый и неподвижный. Только глаза жили на его лице. В них горела такая ненависть, что, будь здесь эта Жанна, от нее осталась бы только невразумительная кучка пепла. Но вышколенные люди Карманова держали его по-прежнему крепко, их запись впечатлила меньше всего, поскольку все это их не касалось. А Алексей… Алексей смотрел на меня, смотрел, не отрываясь. И улыбался. А по щекам текли слезы. Ну зачем он мучает меня, зачем все они мучают меня! Боль стала невыносимой, темнота засасывала меня. Только не терять сознания, я должна услышать все, тогда я пойму, что произошло! Но темнота не слушалась, она втекала в мою измученную голову, она обволакивала меня, она обещала покой и забытье. И я почти сдалась, я тонула в спасительной темноте, но в этот момент чьи-то теплые, сильные руки обняли меня, и голос, лучше которого нет, зашептал мне на ухо:
– Держись, девочка моя, ты же можешь, ты сильная! Я больше не отпущу тебя, хватит издеваться надо мной!
– Пусти меня, мне плохо, мне больно, пусти, – попыталась я освободиться из теплого, надежного кольца его рук, которые держали меня, не давали исчезнуть в этой спасительной темноте.
– Не дождешься, толстая лапка, теперь ты обречена на пожизненное заключение, – и… и он легонько укусил меня за ухо. Ухо оживилось. Ему это явно понравилось. Его, уха, эмоции передались и мне. По телу прошла волна, мощная, мучительно-теплая. Эта волна смывала, уносила темноту, уносила чужие воспоминания, очищала память. Она унесла гору мусора, наваленную у дверей моей тюрьмы, я навалилась на эту проклятую дверь всем телом – и она распахнулась! И я вернулась. Не открывая глаз, я прошептала:
– Лешка, ты все-таки редкий гад, где ты был так долго?
А запись тем временем кончилась. Карманов сидел, безвольно свесив руки. Смотреть на него было неприятно, как неприятно смотреть на раздавленного дождевого червяка. Почему-то его совсем не было жалко. Конечно, узнать истинное отношение к себе человека, которому доверял безоговорочно, – это больно. Но слишком много боли эта семейка причинила всем присутствующим, да и не закончилось еще ничего. Ксюша была без сознания, Павел явно ничего не вспомнил. Он растерянно смотрел на Кузнечика, на отца, он изо всех сил пытался вспомнить хоть что-нибудь, но было видно, что безрезультатно. Генерал поднялся, подошел к разбитому окну и, выглянув, отдал какие-то приказания. В дом опять ввалились его люди. Громилы Карманова вопросительно посмотрели на хозяина, но Михаил вяло махнул им рукой. Вышколенные псы не стали сопротивляться, когда у них забирали Павла и Ксюшу. Или теперь их надо называть Артуром и Алиной. Алину сразу увезли, наверное, в больницу. Артур рвался поехать с ней, но генерал не пустил его. Левандовский усадил сына рядом с собой и повернулся к Михаилу:
– Ну что будем теперь дальше делать, господин Карманов? С доказательствами-то теперь полный порядок.
– Делайте, что хотите, – глухо проговорил Михаил, – мне теперь все равно.
– Тряпка! – жестко бросил генерал.
– Да что вы понимаете! – взвился Карманов.
– Все! – отрезал Левандовский. – Ты мужик или кто? Подумаешь, узнал, что жена его мразь! И что, теперь нужно растечься грязной лужицей? Вместо того, чтобы разобраться с дражайшей половиной?
– Я сам отправил ее к своим друзьям, в Литву. И деньги перевел на ее счет.
– Ну баран, что сделаешь. Сам отправил, сам и вернешь.
– А вам, собственно, какое до этого всего дело? – сообразил вдруг Михаил. – Что это вы так заботитесь обо мне? Логичней было бы предположить, что вы меня немедленно арестуете, а вы печетесь о моей личной жизни?
