Он рассмеялся неожиданно красивым торжествующим смехом, а я подумала, что Теодоро знать не знает какого-то там провинциального барона с его мышиной вознёй вокруг наследства Эрилейских. В том, что именно вокруг наследства, а не меня, я не сомневалась: да, я этому дону нравлюсь и сама, но ещё больше ему нравится то, что со мной связано. Захотелось двинуть ему по физиономии, и внезапно я почувствовала, что руки начали меня слушаться, совсем чуть-чуть, но начали.
— Спи, моя любовь, и пусть тебе снятся хорошие сны, — опять наклонился ко мне Эмилио. — А когда ты проснёшься, у тебя начнётся новая жизнь. Она тебе понравится.
Последняя фраза прозвучала угрожающе, поэтому желание дожидаться новой прекрасной жизни не возникло. Меня и старая устраивала, и пока получается, что все изменения — только к худшему. Бежать надо при первой же остановке. Даже если перебирать ногами еле-еле, можно отойти на достаточное расстояние, чтобы после зелья меня никто не связал с каретой. Зелье? Я осторожно двинула рукой к карману. Движение было медленным и почти незаметным в полутёмной карете, но Эмилио внезапно насторожился. Я замерла. Но как выяснилось, насторожился Эмилио не из-за меня. Он сдвинул створку в окошке к кучеру и зло спросил:
— Почему замедлился?
В ответ прозвучало что-то неразборчивое.
— Плевать. Сейчас самое важное — время. Лошадей сменим на ближайшей станции. Гони!
Карета явно ускорилась, потому что покачивание стало интенсивнее и грохот от колёс усилился. На этом фоне мне удалось дотянуться до кармана. Содержимое было на месте. Самое забавное, что второй рукой я судорожно продолжала сжимать письма, уже не уверенная в том, что они — настоящие. Быть может, письма Эмилио с нужной фразой были добавлены к моему дневнику для правдоподобности? Не зря же защитный кокон открывался по его имени, в то время как тайники Эрилейских срабатывали совсем на другое слово. Впрочем, оставлять их я всё равно не буду.
Рука двигалась всё легче, по телу пробегали толпами мурашки, но не те, что бывают от близости нравящегося субъекта, а те, что приходят после вынужденной неподвижности, когда каждое движение сопровождается неприятными ощущениями. Заодно начала включаться голова, которая подсказала, что побег будет не столь лёгок, как мне представлялось поначалу: вернут меня, как только заметят, что в карете никого нет. А это значит… что в карете кто-то должен быть, хотя бы фантом. Теоретически я умела делать фантомы, практически Эстефания их делала. Так же, как и отвод глаз. Но теория с практикой не всегда дружат: а я отнюдь не всё «вспомненное» проверяла, мне казалось важнее «вспомнить» как можно больше. И я успела почти всё.
Как говорил один мой знакомый, ещё из прошлой жизни, деньги надо вкладывать не в акции и недвижимость, а в себя, в своё образование. Акции могут обесцениться, недвижимость развалиться, а знания и умения навсегда останутся с тобой и помогут выплыть в самой тяжёлой ситуации. Можно перестать быть герцогиней, но запомненные магические практики останутся при мне. Если, конечно, я вдруг не останусь без магии. Ни о чём таком я не читала, но этот вариант тоже не стоило отбрасывать.
Карета опять начала замедляться. Но в этот раз Эмилио не занервничал, отодвинул штору, выглянул в окно и удовлетворённо хмыкнул. Вскоре мы вообще остановились, и мой похититель выпрыгнул из кареты, демонстрируя неплохую физическую подготовку. Я привстала, обнаружила, что конечности хоть плохо, но слушаются, засунула пачку писем в карман и стала выплетать заклинание фантома, копируя собственную внешность. Пальцы двигались тяжело, поэтому действие шло необычайно медленно, в любую минуту грозя сорваться. Было очень много отвлекающих факторов: лошади недовольно ржали, Эмилио что-то кому-то выговаривал, а вскоре к его командному голосу присоединился льстивый голос Эсперансы.
Фантом получился плотный, но немного прозрачный. Я понадеялась, что в темноте кареты это будет не особо заметно, набросила на него укрывавший меня плед и осторожно открыла дверцу, противоположную той, рядом с которой сейчас разговаривал Эмилио с подельницей. Ничего не скрипнуло ни когда я открывала дверцу, ни когда закрывала. Тот, кто следил за имуществом Эмилио, делал это на совесть: не забывал смазывать петли, чтобы те не беспокоили хозяина.
Двигаться приходилось осторожно не только потому, что мой побег могли обнаружить, но и потому, что ноги подгибались от слабости, так и норовя меня уронить. Внизу было довольно грязно и вязко, так что при падении я рисковала не подняться. Узнавать, в чём вязнут ноги, желания не было, поэтому я приходилось контролировать каждый шаг, чтобы не упасть.
Выплетать заклинание отвода я оказалась не в состоянии — на ногах бы удержаться, поэтому я понадеялась на темноту и тихо вдоль стеночки стала двигаться от кареты, которая стояла рядом с конюшней. Чем больше я делала шагов, тем они мне легче давались: кровь словно начинала в усиленном режиме выводить ту гадость, которую на меня высыпал Эмилио.
