Так оно и вышло: стал он сперва каюром в Красной яранге, научился читать и писать, особенно хорошо считать научился — очень ему это нравилось; потом послали его на курсы — и вернулся он в село мотористом. Сразу заметным стал Вутыльхин человеком, потому что летал на самолете, а тогда — кто сейчас поверит? — называли самолет «железной птицей» и даже смотреть на него боялись. Кроме того, зверобоем хорошим был Вутыльхин, грамотным был, жену себе лучшую в поселке взял, — в деревянный дом переехал. Этугье, правда, до сих пор говорит, что он первый в деревянный дом переехал, но это не так, потому что Этугье еще в доме жить не умел, сразу же себе там ярангу поставил, значит — не считается.
Так он шел, легко и неторопливо, привычно не замечая вокруг ни свежести талой воды, пахнувшей снегом, ни первых крохотных незабудок, голубых, как тундровые озера; шел, перебирая в памяти — в который уже раз — долгую свою жизнь на берегу океана, но, чем ближе подходил вечер, тем неспокойней становилось ему от забытых Коростылевым писем. Тревожные были письма…
Пусть Малков называет его любопытным, зато другие называют его любознательным. И не зря называют — кто из его земляков и ровесников знает все машины, какие только есть в тундре; кто помогал в прошлом году инженерам, когда они испытывали новые аэросани — инженеры потом очень его благодарили, даже по радио об этом передавали; кто выписывает журналы «Техника — молодежи» и «Знание — сила» и читает каждый день две областных и одну районную газеты?
Никто. Только он один, Вутыльхин Тимофей Иванович. Потому что он любознательный. А письма прямо на столе лежали, распечатанные… Даже удивительно, как он до сих пор почти каждое слово помнит, а ведь два года или даже больше — может, четыре года не вспоминал про них ни разу, только когда Малков его на эту мысль навел — все вспомнил. Ошибки там никакой быть не может, там подпись стояла: «Доктор наук. Профессор». Коростылев, конечно, ох, мужик умный, никто слова против не скажет, только профессор — это все же не Коростылев, как не поворачивай, Вутыльхин, будь здоров, знает, что такое профессор, дело имел. Когда у Веры сердце плохо работать стало, они в Ленинград летали, там ее профессор один раз всего посмотрел или, может, два раза — и все! Физкультурница девка теперь, забыла, где сердце стучит.
А Егор-то и не виноват, может, вовсе. Неизвестно ведь, как оно обернулось. Например, начал он письмо читать, а тут Вутыльхин позвал его хариуса ловить — как раз в тот год хороший хариус шел. Или еще кто отвлек. Егор-то шустрый, все время бегает, долго ли забыть… А Вутыльхин человек положительный, как он мог не усмотреть, почему сразу не забеспокоился? Взял и отвез Косагорова, своими руками отвез — теперь своими руками, выходит, может все погубить, даже думать об этом страшно.
Он еще продолжал по привычке обстоятельно перекатывать в голове одну и ту же мысль, так и эдак рассматривая ее и определяя окончательное к ней отношение, но уже что-то иное насторожило его. Он прислушался. Шумело море. Кричали отяжелевшие от рыбы кайры, тихо посвистывали пуночки. Однако все это было не то — ухо старого тундрового человека различало в этих звуках другой, непохожий звук: так шумит в устье река, впадая в море. Шумит река, которой быть не должно, про которую он, по крайней мере, не знал и не слышал, потому что шел этим берегом первый раз в жизни.
Ухо не обмануло его. Вутыльхин, еще не видя реки, уже все понял и вскоре действительно вышел к широко разлившемуся устью. Это была маленькая речка, почти ручеек, но весной маленьких речек не бывает. Весной все реки широкие.
Если бы Вутыльхин умел плавать, он бы и то подумал, прежде чем сунуться в эту кипящую воду, но плавать он, как все тундровые люди, не умел, и потому думать было не о чем. Если бы он, кроме того, умел предаваться отчаянию, он бы, наверное, забегал по берегу, как затравленный песец, заскулил бы, вздымая к небу руки, стал бы проклинать все на свете, но ничего такого он делать тоже не умел; он тяжело опустился на землю, чувствуя, как гудят ноги, посмотрел на крутившиеся возле самого берега водовороты, в которых волчком вертелась всякая тундровая мелочь, и устало закрыл глаза.
Так он посидел немного, потом встал и быстро пошел вверх по реке. «Это ничего, — говорил он себе. — Ничего… Это не страшно. Я найду перекат, где торчат из воды камни, я перейду. Вон за теми увалами обязательно большой перекат, не может там переката не быть, хоть какая вода. Я доберусь. Торопиться теперь надо. Очень торопиться — вдруг плохой перекат, глубокий, дальше идти придется. Много придется идти. Длинные реки в тундре. Очень длинные реки…»
Пряхин, едва добравшись до дома, позвонил Варгу.
— А, утопленник! — весело сказал Варг. — Поздравляю, что живой. Да нет, особенно не беспокоились, ты ведь верткий. Егора я тебе позвать не могу, потому как он на карьере. Все понимаю, как же… Он тобой в первую голову интересовался.
«Порядок, — удовлетворенно подумал Пряхин. Все идет по расписанию. График выдерживается строго».
