Право на любовь полностью

Сказав это, он вдруг сильно сжал твёрдый шарик и оттянул, и я не успела поймать тихий возглас — приятного было мало в его действиях, боль вспыхнула огненным комочком. Невольно выгнулась, подавшись вперёд в попытке ослабить, но Самойский не отпустил. Более того, я увидела, что он держит штуку, похожую на прищепку с фиксатором, и сквозь кокон апатии пробились первые ростки беспокойства, грозя разбить мою защиту. Миг — и прищепка оказалась на моём соске, сжав его так, что я перестала чувствовать. Яркая вспышка ощущений ослепила, я подавилась вдохом, пытаясь справиться с эмоциями, а Глеб между тем приделал такую же на вторую грудь. Горло перехватило, а безразличие разлетелось на мелкие куски, в голове как световая граната разорвалась. Перед глазами плавали цветные круги, соски пульсировали болью, стиснутые пыточными штуками, и, кажется, по щекам снова поползли слёзы, но Самойскому этого было мало, как я поняла в следующий момент.

— А теперь ещё вот так, детка, — с предвкушением произнёс он, снова переместившись ниже и сев перед моими бесстыдно задранными ногами.

Я не видела, что Глеб там делал, зато очень хорошо почувствовала. Сквозь боль от «игрушек» на сосках пробилось ещё одно ощущение: что-то гладкое, довольно большое, но не совсем похожее на живой орган, провело по нежным складкам, задев клитор, и начало медленно входить в меня. И всё бы ничего, однако это было только начало. Спустя мгновение точно такой же посторонний предмет — и судя по всему, таких же размеров, — прижался к второй дырочке, и я, всхлипнув и широко распахнув глаза, не удержалась, дёрнулась. Мышцы сжались сильнее, не пуская, пытаясь вытолкнуть. Я не хотела, чтобы это было во мне! Не хотела получать удовольствие, как бы Глеб не старался мне его доставить!

— Тихо, тихо, Лилечка, расслабься, — зашептал успокаивающе Самойский, отчего стало ещё отвратительнее на душе. — Не упрямься…

Его палец мягко погладил чувствительный бугорок, заставив выгнуться и глухо застонать, я зажмурилась, потерявшись в противоречивых эмоциях, разрывавших сознание. Все благие намерения соскрести остатки гордости в кучу растворились без следа, оставив обнажённой, беспомощной и беззащитной перед Самойским. Он содрал с меня всё, что можно, добравшись до мягкой сердцевины, и теперь с откровенным наслаждением копался в ней грязными руками… И не только.

— Во-от, послушная моя, — мурлыкнул Глеб, плавным, сильным движением вставив двойной вибратор до самого конца.

Место пальца заняла резиновая лапка, так же мягко прижавшая жарко пульсировавшую точку, и Самойский включил девайс, пристально глядя на меня. О, господи, нет. Вот такого я точно не ожидала. Обездвиженная, связанная, с торчавшей из интимного места игрушкой — это отражало зеркало на потолке, — я ощутила себя на самом дне болота под названием отчаяние. Прибор между ног начал едва заметно вибрировать, послушно выполняя свою функцию, и тело отозвалось, постепенно наполняясь сладостным предвкушением. Оно нарастало, мешалось с болью от защемлённых сосков, и мне с каждой минутой хотелось усилить переживания, хотелось, чтобы предметы, растянувшие меня до предела, начали двигаться внутри. Низ живота затопила горячая тяжесть, там всё стянуло в болезненном приступе навязанного удовольствия. Я ничего не могла с этим поделать, физиологию не победишь…

А Самойский слез с кровати, придвинул к изножью кресло, потом плеснул из бутылки коньяк, судя по цвету. Потом прикурил сигару, уселся, положив стопу на колено и разглядывая меня с ленивым интересом, смакуя выпивку и табак. Я же, задыхаясь от боли пополам с наслаждением, глотала слёзы, давилась рваными вздохами, ослеплённая эмоциями. Извивалась, насколько позволяла поза, и — да, тихо постанывала, умирая от отчаяния и невозможности дотронуться до себя, заставить чёртовы игрушки внутри двигаться…

Если раньше я думала, что хуже той групповухи в клубе Глеб больше ничего со мной не сделает, сегодняшний вечер показал, насколько я ошибалась. Да, меня не имели везде чужие мужики, пользуя, как шлюху, но то, что происходило сейчас, унижало гораздо сильнее. Заставляло чувствовать себя полностью во власти одного мужчины, и самое ужасное — подчиняться ему беспрекословно. Выполнять его грязные желания, послушно выставлять напоказ эмоции, которые он вынудил меня испытывать. Подушка уже промокла от моих слёз, отражение на потолке расплывалось, я почти перестала осознавать себя, сосредоточенная на одном: неутолённом желании, которое пожаром разрасталось в крови. Игрушка между ног продолжала мягко вибрировать, и казалось, тело вошло в абсолютный резонанс, вибрируя вместе с ней, а костей и вовсе не осталось. Чувственный голод пожирал изнутри, внутри всё кричало о том, что хочет продолжения, движения, а не этой мучительно-сладкой неподвижности. Пересохшие губы что-то бессвязно шептали, от стонов першило в горле, и я была почти готова начать умолять Самойского прикоснуться ко мне, завершить начатое… А он просто молча смотрел, курил и пил, довольно улыбаясь и наблюдая за моими страданиями.