К воскресенью я чувствовал себя значительно лучше, но еще недостаточно хорошо, чтобы пойти к Берил на последний и, вероятно, церемониальный ланч, может, даже с напыщенными фальшивыми тостами и отдающим квасцами вином. Когда мистер Радж предложил приготовить большой и разнообразный второй завтрак – в благодарность за его решение, внушающее благоговение, – отец боролся с сильным потоком слюны и заколебался, бедняга. Но долг победил, и он отправился к Берил за очередной порцией диспепсии. Однако никаких иных событий не ожидалось, следующий месяц отправит Морганов в Танбридж-Уэллс, дом их, если не продастся до отъезда, останется в руках агента по недвижимости. Так что, уже почти сидя на чемоданах, я ощущал, что оставляю за собой что-то вроде стабильности, хоть и редко достигаемой. Голову сломишь, подсчитывая элементы, составлявшие эту стабильность (карри, прелюбодеяния, тромбоз, борода, куча старых шрифтов), но все это время я сохранял строгий макиавеллиевский взгляд на порядок – я все еще не слишком хорошо усвоил уроки Востока.
В понедельник я послал чек Уинтерботтому; в среду я получил ответ от Имогены – неожиданно милым испуганным почерком на линованной бумаге, смягчившим ее свирепые слова:
Ни «здравствуйте» тебе, ни «до свиданья». Я полагаю, в какой-то степени Имогена была права, но я не понимал ее ярости. И оспаривал в душе этическую сторону того, что, несомненно, совершала Имогена. Оставь в стороне сексуальную мораль, и увидишь надушенное циничное правонарушение, разорванный контракт. Но Уинтерботтом, который явно знал, что она делает, наверняка сказав: «Будь осторожна, дорогая!», несомненно, мог прибавить: «Пусть все эти развратники будут наказаны». Он видел, как его жена регулярно отдается Джеку Браунлоу субботними вечерами, и что он, Уинтерботтом, хоть когда получил с того? Да дырку от бублика. Ах, отвратительная, растленная, преследуемая телевидением Англия.
