Право на ответ полностью

Я уговаривал себя до поры не винить мистера Раджа. Мистер Радж был единственным, кто присматривал за отцом. Отец мог бы умереть и месяцем, и неделей раньше, если бы мистера Раджа там не было. Отец уже был немолод, он намного пережил Маккарти и Блэка – моих друзей, убитых на войне. Семьдесят лет – самое время, чтобы умереть. Но я чувствовал себя подлецом, оттого что не присутствовал при немногих его последних словах, не слышал обычных благословений, предсмертного хрипа, не видел застывший рот. И не создал подобия семьи у смертного ложа. Была ли там Берил? Сомневаюсь. Но скоро узнаю. Скоро я узнаю все.

Мой приезд пришелся на воскресенье. Можно было бы, подумал я, успеть на полночный поезд, но я чувствовал, что мне необходимо поспать. Поеду завтра утром. Я задремал в автобусе до вокзала Виктория. Рядом ехал американский джентльмен, он и его дочка, сидевшая через проход, отчаянно пытались скрасить скучное путешествие, высматривая в окно исторические виды. Моя дремлющая голова склонилась на его плечо, и я проснулся.

– Всё в порядке, сынок, – сказал он, улыбнувшись, – вы всё проспали.

У вокзала я сел в такси и поехал в Блумсбери – в маленькую гостиницу моей итальянской вдовушки. Она была на месте – все те же очки для чтения на носу, вода «Огги» в комнате для завтраков. В клетке теперь жил волнистый попугайчик, птичка дымчатого цвета. И чирикал немилосердно. И, конечно, я ничуть не удивился, увидев Уинтерботтома.

– Buona sera, signora, – сказал я. – Есть ли у вас комната, и простите, что не смог дать знать о моем приезде. Мне сообщили, что отец умирает, а теперь что уже умер.

Я взглянул на потасканного Уинтерботтома. Выглядел он плохо. Борода сильно отросла, но теперь ему надо было достичь безумного христоподобного выражения лица, которое уроженцы Новой Мексики отмечали у Д. Г. Лоуренса.

– Вы уже сообщили, что он умирает, – ответила вдова, – причем всему миру – в televisione.

– И я видел, – встрял Уинтерботтом. – Я видел в пабе. Пару часов назад. Я понял, что вы сюда отправитесь, и сам сюда пришел.

– Я совершенно разбит, – сказал я, садясь. – Перелет был ужасно утомителен.

– Я понимаю. Да, наверняка.

И Уинтерботтом в грязном плаще принялся грызть ногти. Вдова сказала:

– Numero Otto. Две спальни. Остальное занято.

– Мне вполне подходит, – поблагодарил я. – А как дела у вас? – спросил я Уинтерботтома.

– Они его забрали, – ответил тот. – Приятель забрал, я хочу сказать. Я не мог оплатить аренду, а он не хотел ждать. Печатный пресс, я хочу сказать.

– И где вы теперь, боже, как я устал.

Казалось, мир заполнен чирикающими попугаями.

– Не могли бы вы послать за бутылочкой бренди, – попросил я вдову.

– Судя по televisione, вы уже достаточно набрендились.

– О боже, это так ужасно выглядело?

– Я схожу и принесу чего-нибудь, – сказал Уинтерботтом, – если дадите денег.

Я взглянул на Уинтерботттома и внезапно подумал об огромной бутылке холодного английского светлого эля, который устроил бы меня лучше всего на сон грядущий. И это было странно, я редко пил английское пиво.

– Пошли, – пригласил я. – Сходим, тут недалеко. Господи, как же я устал.

Паб неподалеку назывался «Якорь». Он был полон потных мужиков и вест-индийских девок, плюс дрожащий преподаватель из университета, который пил дрожащий томатный сок. На стенах красовались фотографии королевской семьи.

– По одной, – заказал я. – Я правда думаю, что не смогу заснуть от усталости.

– Я бы заплатил, – сказал Уинтерботтом, – честно, заплатил бы, но не могу. Мне стыдно, но ведь хотел как лучше. Честно. Просто я не создан для успеха.

– Как там Имогена?

– Честно, не знаю. Ничего не слышал. С другой стороны, так даже лучше, и хорошо, что она не пишет. И это объясняет все, абсолютно все. Это ревность.

– Какая? Вы о чем? Не забывайте, что я был в Японии.

– К Дженнифер, – сказал Уинтерботтом, склонив голову в глубоком унынии. Потом он попытался проглотить имя, как таблетку запив его своей полупинтой светлого пива. – Это одна, ну, с которой я живу сейчас. Даже не помню, как это началось. Это случилось, когда Имогена ушла. Дженнифер была в баре, а потом пошла ко мне. Она сказала, что сварит сосиски. Ну и вот вам. Очень ревнивая, – повторил он. – И говорит, знаете ли, изысканно, как Имогена прежде.

– Вы что, совсем дурак? – спросил я.

Светлый эль, теплый и поддельный, вставлял плохо, он-то меня и попутал. Я заказал бренди с газировкой. Боже, как я устал.

– Ну да, – глупо ухмыльнулся Уинтерботтом. – И, послушайте, я очень, очень сожалею о вашем отце. Только ради этого я пришел сюда. Вы знаете, что я делал вечером? – Гордость распирала его. – Мы были вместе в пабе, и потом это в телевизоре. Тогда я сказал, что знаком с вами, и она мне не поверила. И тогда я сказал, что пойду в сортир. Сортир там во дворе, знаете ли. Ну и я помчался как угорелый – вроде отлить. Я не думаю, что она поняла, куда я. Но когда вернусь, скандал будет грандиозный.

Он хихикнул.

– На что вы живете?

– На что я могу жить. За ее счет, я думаю. У нее небольшая пенсия, видите ли. И еще у нее алименты.