«Бою дай! Бою!…» – ревели снизу, из-под высокого обрыва, мужские низкие голоса. Женские, чистые и высокие, вторили им отчаянным, весёлым и воинственным визгом. Девки и мужатые бабы тоже вышли на лёд Светыни. В праздничных кожушках, в расшитых боевых рукавицах стояли они чуть-чуть в стороне от мужского тяжеловесного строя. Кому не охота потешиться в великий день Корочуна, погреть кулачным искусством душу и плоть, да хоть мало помочь светлому Богу Солнца в его ежезимнем борении с Темнотой?…
Беловодская Светынь впадала в море великим множеством рукавов, среди которых главенствовали два: Большая Светынь и Малая. Люди жили по матёрым берегам и на островах, и все, кого разделяли хотя бы узенькие протоки, величали друг дружку «зареченскими». Поселение в устье реки считалось городом, но это была простая дань памяти, обычай, возникший ещё до обособления миров и сохранённый доселе, ибо не дело покидать установления предков. Никакого города, то бишь неприступного укрепления от врагов, со стеной и всякими воинскими приспособлениями, здесь так и не выстроили. От кого огораживаться?… От добрых людей?…
Зуйко, правда, рассказывал Волкодаву о замшелых развалинах крепости, ещё различимых в лесу на скалистом острове в нескольких вёрстах от города: Варохова внучка успела сводить туда местная ребятня. Руины, по единодушному мнению горожан, помнили Великую Тьму. И самых первых поселенцев, бежавших в эти места от потопов и разрушений, случившихся после падения небесной горы. Те люди ещё не знали, что им придётся бояться только дикого зверя, и первым долгом возвели на острове кром. Теперь от него остался лишь глиняный вал, добротно прокалённый огнём и оттого ещё не до конца расплывшийся от снегов и дождей.
Зимние сражения стенка на стенку испокон веку устраивали на Светыни, в самом широком месте, где Малая расставалась с Большой. Там было спокойное, ничем не нарушенное течение и надёжный лёд до самой весны.
«Бою дай! Бою!…»
