Оленюшке было обидно. Никто не хотел слушать её, никто не торопился ободрить. Вот хватятся утром – как так, почему коровы не доены? – а дочки и нету…
Мысль о покинутых, обиженно мычащих коровах была определённо лишней. Одно дело – перебирать и растравливать собственные горести, укрепляясь в принятом решении. И совсем другое – понять, что задуманное деяние причинит боль другим. Бессловесной, ни в чём не виноватой скотине… Ласковые носы, добрые глаза, мохнатые уши, привыкшие к её голосу…
Оленюшка всхлипнула было, жалея себя. Потом потянулась к двери, выглядывая наружу. От движения опрокинулась лежавшая на коленях сума, и выпало бурое орлиное перо. А берёста на полу, гладкая и прохладная под ладонью, снова показалась чешуйчатой спиной Речного Коня.
Из рода уйду…
За дверью густела серая полумгла; дверь смотрела на юг – как и в любом строении, которое рубили с умом, – но девочка знала, что розовое зарево прятавшегося солнца стояло прямо на севере. То есть темнее уже не будет, и, стало быть, решать следовало сейчас.
Вот прямо сейчас.
Сердце лихо заколотилось. Оленюшка вдруг заново вспомнила, что ей ещё не нарекли настоящего имени, не обернули бёдер взрослой женской одеждой. То есть собственной воли и способности к разумным решениям ей покамест как бы даже не полагалось. Вот по осени вскочит в понёву, тогда и…
Она представила себе чистые, славные лица юношей из соседних семей, тех самых юношей, для которых её мать заготовила целый кошелёк гранёных переливчатых бусин, и душу сжала тоска. Как они задирали друг друга, стремясь понравиться ей, как силились соблюсти мужское сдержанное достоинство, хвастаясь своим родом… собственных заслуг пока не было ни у одного, но род у каждого за спиной стоял действительно сильный и знаменитый…
Закусив губы, Оленюшка поднялась на ноги, схватила суму и распахнула дверь. Оглядела пустой двор и подумала, что видит его, наверное, в самый последний раз. Несмотря на полночь, было светло почти как днём, только стояла удивительная тишина да свет падал не с той стороны, мешая поверить, что всё это не во сне.
Оленюшка вдруг трезво и взросло поняла, чем должно завершиться её бегство из дому. Где она собиралась разыскивать человека, которого Олени иначе как перекати-полем безродным не именовали? Которого она толком не знала даже, как звать?… В сольвеннской земле, в стольном Галираде?… Там его, если не врали торговые гости, больше двух лет уже не видали…
