Голова всё время согнута, словно для того, чтобы ему дали по шее. И хромает, да не просто, а с вывертом, выкидывая ногу в сторону, и похоже, будто он пританцовывает или куражится.
– Сколько, к примеру, Бельгий поместится в России?
– На Бельгии не мерим.
Преподавательница математики:
– Ну что ты мямлишь, Смирнов, что ты мямлишь? Ты что, на литературе, что ли? Ты на математике, ты здесь должен отвечать эмоционально, это там, на литературе какой-нибудь, можешь бубнить, как пономарь.
– Разве это школа? У них солдатская форма, солдатская дисциплина, солдатский страх…
«…Миша вел себя плохо. На уроках русского языка обертался на заднюю парту».
У Вентцелей[151].
Андрей укусил Сережу – тот не давал ему кубик. Наплакавшись вволю, Сергей подходит к Андрею.
Сергей: Я тебя никогда не прощу. И летом не прощу, и весной не прощу, и сегодня не прощу.
Андрей: А я тогда к маме уеду и ты меня не увидишь.
Сергей (завелся): И завтра не прощу, и ночью не прощу, и на первое мая не прощу!
Елена Сергеевна: Ну вот что, Сережа! Имей в виду, что ты в Андрее нуждаешься больше, чем он в тебе. Если ты его не прощаешь, так не разговаривай с ним, иди в свою комнату и играй там один. (Уводит Сережу в другую комнату и закрывает за ним дверь, через минуту оттуда доносится:)
Сергей: Я прощу его!
Елена Сергеевна: Когда, на первое мая?
Сергей (неуверенно): Да…
Елена Сергеевна: Ну и играй один до первого мая!
Сергей: Я его сейчас, сейчас прощу!
Елена Сергеевна: Ну, выходи тогда.
(Сергей выходит, идет к Андрею.)
Андрей (!): Я тебя прощаю, Сережа!
Сергей: Я тебя прощаю, Андрей!
(вместе убегают)
– Пиши заявление «по собственному желанию» и тикай отсюда…
Последнее письмо Диккенса невесте начиналось словами: «Милый мой критик!» Первое после свадьбы: «Милая Кэт!»
Маршак: природа ищет линии наименьшего сопротивления: река всегда течет вниз… А человек… На то он и человек, чтоб идти навстречу трудному.
Он же: какое разное бывает знание. Вот мать знает своего сына. И следователь в тюрьме – тоже его знает… Такая же разница между наукой и искусством. Наука – следователь, она шпионит за правдой, за жизнью. А знание, которого добивается искусство – материнское. Знание = понимание.
Он же: всё человеческое – в частном. Влюбляются – частно. Рождаются частно. Человеческое проглядывает в частном.
Когда Фришу[152] сказали, что он насильно сохраняет открытыми раны (и в этом его несчастье), он ответил: «А я считаю нечестным завязывать раны, которые полны гноя… и забывать о вещах, которые еще не рассмотрены по-настоящему, не поняты, не преодолены и поэтому не перестали существовать».
Никогда не забуду осенние желтые березы на ветру. Ветер был сильный. Вся роща разом подалась в сторону, и казалось, что она сейчас понесется в хороводе.
– Ты, ты, ты, вечно ты… – кричала женщина и, как только он вошел, плача повторила эти слова по-английски. Закидывая рюкзак на верхнюю полку, он сказал:
– Я преподаватель английского языка.
Не взглянув на него, не сделавши паузы и по-прежнему давясь слезами, она пробормотала по-французски:
– Ты… ты…
Мельком взглянув на ее спутника, он вышел из купе.
– Тебе лучше помолчать, – услышал он ленивый мужской голос, – по-моему, наш новый сосед полиглот.
Вот он и на воле… И снова слышит, как мужья разговаривают со своими женами.
Музыка всё удваивает: если тебе плохо, то она сделает так, что становится вдвое хуже.
– Белая кость.
– Да, белая гнилая кость.
– Социальное происхождение?
– Князь.
– Я для него всё сделала: его уже исключили из партии, выгнали с работы, демобилизовали. А вот она не работает, сидит дома. Как вы думаете, что я могу для нее сделать?
В вагоне. Неподвижно сидит красивая мама. А молодой папа одевает Олега, вытирает ему нос и проговаривает все слова, которые положено говорить маме:
– А вот мы сейчас наденем Олежке валеночки… А вот мы сейчас…
Мама сидит у окошка и говорит:
– Должна же я куда-нибудь смотреть.
– Какой обаятельный салат!
– Мы смотрели с Люсей фильм – обревелись. Там один влюбился в девушку и опоздал на подлодку. Ему грозят. Ну, наказание. Девушка переживает – ужас. Отец у нее адмирал, она просит: выручи, мол. А отец – ни в какую.
А пока молодой человек на свидание ходил, лодка потонула, и потонул его задушевный товарищ. Как он переживал – это ужас. Взял наган и пошел на кладбище, чтоб себя застрелить. А тем временем приезжает в город мать того, кто потонул. Приезжает в гости, ничего не знает, веселая такая. И вдруг известие, представляете?
Переживала она – ужас. Мы с Люськой обревелись. А тот, что влюбился, себя не застрелил, его один капитан отговорил…
Глеб Иванович Коржуев.
