– Да. Но ему после пришлось уехать ненадолго, состояние здоровья… Я вынужден попрощаться. Позже в клубе концерт и митинг, нужно там быть. А до этого еще заняться бумагами.
Нанберг пожал мне руку и ушел. Я глянул вниз, там уже никого не было.
Сборный концерт в честь освобождения Ростова-на-Дону от белогвардейских банд конницей Буденного проводили в бывшем Клубе приказчиков. Снег стаял, но для местной зимы было необычно холодно, хотя и привычно слякотно. Резкий ветер надувал на фасаде транспаранты. Сминались серп и молот, изображенные на материи белой краской. При входе собирали шубы, пальто. У буфета стало не протолкнуться. Но того, кто мне был нужен, я не находил. Наконец заметил за столиком у колонны. В фойе вылетел звук оркестра, заухала труба. В буфете оглушительно хлопнула пробка, – я обернулся и столкнулся с Нанбергом. У него был напряженный вид, глаза блестели. В его взгляде я прочел узнавание – хлопок прозвучал, как выстрел. Показалось, что он тоже ищет кого-то глазами. Вспомнил или еще нет? Нанберг схватил меня за руку.
– Понимаете, и тут я увидел их. Он поначалу ей руки не подал. Она сердилась. Агнессочка не любит, когда без манер, она мне всегда говорила, что я умею ухаживать.
Профессор из клиники говорил, что воспоминания могут вернуться в любой момент. Нанберг все озирался по сторонам. Его взгляд застыл.
– Но как же, – он провел ладонью по лбу. – Я думал, сразу же объяснюсь. Как думаете, есть ад? Марксисты или нет, будем ли мы держать ответ?
– Леон Николаевич, не вздумайте сделать глупость! Сейчас, буквально после митинга, все решится. Лучше поезжайте сейчас домой.
Нас толкали, здоровались.
– Товарищи, проходите в зал!
Толпа повалила в зал. Загремел оркестр:
Я пробивался за нужной мне фигурой, стараясь не упускать из виду. Мельком заметил, что Нанберг все-таки занял свое место в рядах ближе к сцене. Ту завесили авангардистским полотнищем: белый фон, рассеченный красным с надписью: «Клином красным бей белых!» Пока шли речи, не упустить из виду нужного мне человека было проще, – он выходил к трибуне. Потом зашел в ложу справа. Сел, наклонился вперед, – я хорошо его видел. Погас свет. Начался концерт, представление аллегорической фигуры Свободы с порванными цепями. Еще раз взглянув на ложу, убедился, что тот, кто мне нужен, все еще там, я вышел в пустое фойе, где на фортепианном стуле катался беспризорник.
– Ну что?
– А чего шокать. Посмотрел я. Он это и есть, обомшелый, – мальчишка покрутился на низком стуле, постучал пальцами по крышке инструмента мотив.
– Ты играть, что ли, умеешь?
– Умел, когда дома жил. Так давай, что ли, раз сторговались? И бумажку давай, я крест поставлю.
– А писать, значит, не умеешь?
– Неохота. Давай, дядя, у меня время не казенное.
Его с трудом, но удалось выловить наконец. Сначала он ни в какую не соглашался «посмотреть на одного человека и сказать – тот ли был с Агнессой Нанберг на пристани». Мои уговоры, что это поможет опознать возможного убийцу, отскакивали как от стенки горох. Чтобы придать пламенным моралите побольше веса, пришлось задействовать весь актив – попросту подкупить мальчишку. Я пожертвовал своим пиджаком и к нему еще прибавили папиросы, Сидорня сунул леденцы из жженого сахара в бумажке. Пока мы ждали, Гаврош ныл и канючил, но нужное лицо в толпе рассмотрел сразу. Рассчитывая, что успею вернуться с нужной бумагой к окончанию концерта, я потащил моего свидетеля в УГРО. Мрачный от ответственности, сосредоточенный Репин был оставлен присматривать за подъездом Клуба приказчиков на всякий случай.
– Точно он!
– А почему обомшелый бурш-то?
– А это мы дураков звали. Которые… – беспризорный покрутил в воздухе грязными пальцами. – Фуражка у него навроде гимназической, а рожа старая.
– Не ошибаешься?
– Глаза у меня есть? – он помахал ладонью перед глазами. – Вот то-то, не ошибаюсь. Он. За локоть ее подхватил и потащил.
– Ссорились они?
– Да вроде нет. Но, видать, он недоволен был. А она ничего.
Поставив крест под показаниями (на полях я приписал с его слов его фамилию и имя), мальчишка покрутился по кабинету. Чтобы не стянул ничего, я проводил его к выходу. Еще раз напомнил про школу-коммуну.
– Эээээ, дядя! У нас своя коммуна. Адье вам с центрального комитету шпаны!
Разбрызгивая лужи, он догнал трамвай и прицепился на подножку.
