«Неожиданный пріѣздъ депутата былъ настоящимъ праздникомъ для начальника округа. Депутатъ былъ важнымъ господиномъ изъ Мадрида и казался всемогущимъ доброму люду, говорившему о немъ, какъ о Святомъ Провидѣніи. Въ саду алькада состоялся роскошный, лукулловскій пиръ подъ звуки мѣстнаго оркестра, а сквозь садовую ограду глядѣли на пирующихъ любопытные глаза бабъ и ребятъ…»
Неожиданный пріѣздъ депутата былъ настоящимъ праздникомъ для начальника округа. Депутатъ былъ важнымъ господиномъ изъ Мадрида и казался всемогущимъ доброму люду, говорившему о немъ, какъ о Святомъ Провидѣніи. Въ саду алькада состоялся роскошный, лукулловскій пиръ подъ звуки мѣстнаго оркестра, а сквозь садовую ограду глядѣли на пирующихъ любопытные глаза бабъ и ребятъ.
Весь цвѣтъ округа собрался на пиръ; тутъ были и священники изъ четырехъ или пяти деревень, потому что депутатъ былъ сторонникомъ порядка и здравыхъ принциповъ, и алькады, и всѣ господа, которые шатались во время выборовъ въ кортесы по всему округу и приносили дону Хосе незаполненные листы съ результатами выборовъ, предоставляя ему самому заполнить ихъ дѣвственную чистоту чудовищными цифрами.
Среди новыхъ рясъ и праздничныхъ нарядовъ, сохранившихъ запахъ камфары и складки отъ лежанья въ сундукахъ, величественно выдѣлялись очки въ золотой оправѣ и черный фракъ депутата; но несмотря на все свое величіе, Провидѣніе округа мало привлекало всеобщее вниманіе.
Взгляды всѣхъ были обращены на маленькаго человѣчка въ плисовыхъ панталонахъ и черномъ платкѣ на головѣ, худого, загорѣлаго, съ сильно развитыми челюстями; подлѣ него стояла тяжелая, короткая винтовка и, пересаживаясь на новое мѣсто, онъ всегда переносилъ съ собою это старое ружье, составлявшее, казалось, часть его тѣла.
Это былъ знаменитый Кико Больсонъ, герой округа, родеръ, имѣвшій за собою тридцать лѣтъ подвиговъ. Молодежь глядѣла на него съ почти суевѣрнымъ страхомъ, вспоминая раннее дѣтство, когда матери говорили, чтобы заставить дѣтей молчать: – Погоди, вотъ придетъ Больсонъ.
Ему было двадцать лѣтъ, когда онъ убилъ двоихъ изъ ревности, и спасся съ ружьемъ въ горы, живя тамъ съ тѣхъ поръ жизнью родера, странствующаго рыцаря сіерры. Противъ него было затѣяно болѣе сорока процессовъ, въ ожиданіи, что онъ окажется столь любезнымъ, чтобы дать себя поймать. Но Больсонъ былъ не такъ глупъ! Онъ прыгалъ, какъ коза, зналъ каждый уголокъ въ горахъ, разбивалъ выстрѣломъ монету на лету, и жандармы, уставшіе отъ вѣчныхъ безплодныхъ поисковъ, кончили тѣмъ, что перестали преслѣдовать его.
Воромъ онъ не былъ никогда. Онъ отличался рыцарскимъ духомъ и питался въ горахъ тѣмъ, что ему давали изъ страха или искренняго уваженія мѣстные фермеры. Если же въ округѣ появлялся воръ, винтовка Больсона скоро пресѣкала его преступленія. Родеръ былѣ честенъ по своему и не терпѣлъ воровства. Кровь… это другое дѣло; руки его были до локтей въ крови. Въ его глазахъ жизнь человѣческая стоила меньше камня на большой дорогѣ. Это хищное животное великолѣпно пользовалось всѣми средствами для убійства враговъ – пулею, ножомъ, съ глазу на глазъ, когда у людей хватало мужества выступить противъ него открыто, и изъ засады, когда люди были такъ же осторожны и хитры, какъ онъ самъ. Изъ ревности онъ уничтожилъ всѣхъ остальныхъ родеровъ, хозяйничавшихъ въ горахъ; сегодня одного, завтра другого, онъ отправилъ на тотъ свѣтъ многихъ прежнихъ враговъ и не разъ спускался по воскресеньямъ въ деревни и укладывалъ на площади, по выходѣ изъ церкви, алькадовъ и вліятельныхъ помѣщиковъ.
Теперь уже его перестали безпокоить и преслѣдовать. Онъ убивалъ только по политическимъ соображеніямъ людей, которыхъ почти не зналъ, ради обезпеченія торжества дона Хосе, вѣчнаго представителя округа. Хищное животное было безсознательною лапою того крупнаго избирательнаго полипа, который приводился въ движеніе тамъ далеко въ министерствѣ внутреннихъ дѣлъ.
Больсонъ былъ женатъ на женщинѣ, изъ-за которой онъ совершилъ первое убійство, и жилъ въ сосѣдней деревнѣ? окруженный дѣтьми, какъ славный, добродушный отецъ семейства, покуривая сигары съ жандармами, исполнявшими велѣнія свыше; а когда, изъ-за какого-нибудь новаго подвига, надо было сдѣлать видъ, что его преслѣдуютъ, онъ проводилъ нѣсколько дней, охотясь въ горахъ и упражняясь въ изумительной мѣткости прицѣла.
Стоило только поглядѣть, какъ его угощали и какъ ухаживали за нимъ видные персонажи округа. – Больсонъ, кусочекъ цыпленка; Больсонъ, еще глотокъ вина. – Даже священники добродушно хохотали, похлопывая его по плечу и приговаривая по отечески: – Ахъ, Больсонетъ, какой ты нехорошій!
Этотъ пиръ давался для него и ни для кого иного. Только ради него остановился здѣсь величественный донъ Хосе проѣздомъ въ Валенсію. Онъ желалъ успокоить Больсона и положить конецъ его жалобамъ, которыя становились все грознѣе.
Въ награду за его труды во время выборовъ депутатъ обѣщалъ ему полное помилованіе. Больсонъ, чувствовавшій приближеніе старости и жаждавшій жить спокойно, какъ честный крестьянинъ, повиновался всемогущему сеньору, воображая, по своей некультурности, что каждое политическое преступленіе, каждое варварство приближаютъ его къ помилованію.
Но годы шли, и обѣщанія оставались обѣщаніями. Родеръ продолжалъ твердо вѣрить во всемогущество депутата и объяснялъ задержку въ помилованіи небрежностью дона Хосе.
