За разговорами добрались до моря. Окраинами объехали Кемь. Под тремя тусклыми фонарями она, наверное, не сильно изменилась со времен матушки Екатерины, что ссылала людей сюда, к едрене матери. Глухая ночь кончалась, и они ждали рассвета. Даже в темноте море оставалось огромным, оно тяжело дышало холодным ветром и влагой и толкало в берег гудящим пульсом прибоя.
Выезд к причалу был огорожен забором. Заспанный сторож, выйдя из своей будки, сказал, что пароход отчаливает в семь с копейками, а следующий будет только днем.
– Что за пароход? – спросил Пух.
– Монастырский. «Святитель Николай». Паломников везет.
– Значит, и нас возьмет?
– Это как договоритесь. Вы же не заказывали билеты?
– Не-а… А дорого?
– Это как договоритесь.
– Ладно, отец, мы пока на стояночке у тебя подождем, в машине, – предложил Горе мягко. – Пятьдесят граммчиков не желаешь? Освежиться?
– Нет, спасибо, ребята.
Сторож открыл ворота. Они припарковали машину. Не выходя, достали термос, разложили бутерброды. Горе налил водку в крышку от термоса.
– По очереди будем, – сказал он и протянул ее Пуху. – Говори!
– Чтоб на борт попасть и дойти без качки! – сказал Пух и выпил.
Горе налил себе:
– Пусть Фома просыпается, мы скоро! – И тоже опрокинул.
Закусили. Горе снова налил:
– Чтоб у него там все нормально оказалось! – Он выдохнул, смачно выпил и крякнул.
Утро началось.
– Что у него там может быть ненормального? Только он сам.
– Это точно. Каких он там чертей гонял, если все бросил и сюда подался? Ты, Пух, все-таки ближе к нему, может, я чего не понимаю?
– Ты-то нормально все понимаешь, а вот он, видно, никак в себе разобраться не может. Хотя путь к отступлению, думаю, у него есть. А если нет, то мы его расчистим. Или зачистим…
– Ну-ка, ну-ка, интересно! Открой мне глаза. Давай за путь, вздрогнули!
Экономика такова. После развода квартиру они с женой разменяли, Фоме досталась однокомнатная на окраине, а жене с дочерью – «двушка» в центре. Вот и все.
Перед этим он, говоря бодро, вышел в отставку, а если приглядеться, был по-тихому списан на унылый гражданский берег с пиратского корабля военной службы. Пиратского, потому что служба в специальных подразделениях часто напоминает деятельность корсаров-наемников в армаде вооруженных сил, ударной эскадры аппарата государственного принуждения. Потому что разбой и насилие здесь, особенно на войне, перестают быть атрибутом преступной, можно сказать антиобщественной, жизни и не только не порицаются корпоративной моралью, но даже с житейской мудростью поощряются ею в виде добрых поговорок типа: «Что с бою взято, то свято» или «Не важно, кто плохой – кто хороший, а важно, у кого из них ружье». Если представить государство как бодрого паразита, сидящего на хребте у вялого общества, а закон – как его, паразита, головной мозг, то упомянутые пиратские подразделения будут его зубами и когтями, подчиняющимися мозгу спинному. Который, проходя по позвоночнику, мало зависит от деятельности головы и даже сам иногда заставляет ее вертеться на шее. Здесь, кажется, закон вполне ассоциируется с дышлом.
Зубы и когти, бывает, стачиваются и приходят в негодность, но у государства они имеют большую способность к регенерации. Стоит ему потерять один зуб, на его месте тут же появится другой.
Майор Ф., для своих – Фома, и в прямом, и в переносном смысле подорвал на службе свое здоровье, но, естественно, не стал для команды невосполнимой потерей. В тридцатитрехлетнем возрасте он после контузии и госпиталя перешел в разряд ветерана и пенсионера. Руководство сердечно потрясло его руку, пообещало всяческую поддержку и просило не забывать. Конечно же он ничего не забудет. Сослуживцы как следует выпили вместе с ним по этому поводу. Одни по большей части молчали, а другие шутили, невесело и неудачно, насчет его дальнейших планов. Он отшучивался как мог. На это он был горазд, за словом никогда в карман не лез. Кратко, лаконично и с серьезным лицом он подчас бросал фразы, значение которых доходило до товарищей через паузу, как эхо, но тогда уже заставляло хохотать до икоты. На вопрос: «Чем заниматься будешь, брат?», он, немного подумав и пожав плечами, ответил:
– У меня во дворе две «лакомки»[3], надо будет узнать чьи, кто держит, договориться с местным контингентом… ну и распилить сферы влияния. Вы ведь поможете, если что, да? А там цветмет, утиль, стекло, разные ништяки!
– «Лакомки»?
– Ну да, такие, с крышками.
Товарищи кивали, внимательно насупив брови, а потом начинали ржать.
