…Во дворе у мамы живет Маруся. Маленькая черная лайка. Очень похожая на породистую. Шерсть блестит, язык краснеет. Я нашел ее три года назад на улице в городе. Было ей месяца полтора. Грязная, как черт, пыльная, и глаза слезятся. Уж больно жалко ее стало, даже захотелось кого-нибудь ударить, так, чтобы с копыт, в нокаут. Взял в машину. Притащил домой. Мыл, мыл, вода текла чернильная. Стояла понуро, только когтями секла по ванне. Не пискнула ни разу, умная. Понимала – надо. Блох давил ногтями. Кормил консервами для щенков. А дома у меня жена и кошка. Или они, или Маруська… Привез к маме, больше некуда было. Мама все простит и стерпит, взяла ее на воспитание. Я только корм вожу. А все равно Маруська меня любит. С поводка рвется, аж хрипит, чтоб со мной поцеловаться. На спину падает и писается чуток, когда я чешу ее по пузу. Мы заходим во двор.
– Выросла красивая, – опять смеется Ванька, – хорошая была бы шапка.
Я пропускаю его шутку мимо ушей, потому что знаю – Ванька, если при нем обидеть беззащитную тварь, может и нож обидчику воткнуть. Для начала в ляжку. Смотря как его, Ваньку, зацепить. Причем воткнет умело, не зря пять лет скот бил. И ножичек всегда при нем. Обнимаюсь с Маруськой, Ванька проходит в дом, первым здоровается с мамой.
Мама встречает нас в прихожей, обнимает и целует сначала его, потом меня.
– Ну что, Ванечка, как жизнь? – спрашивает ласково. – Давно не заезжал…
– Все дела, дела… – Ванька улыбается.
– Ладно, говори, чего такой счастливый? – Мама улыбается ему в ответ. – Наверное, папой снова станешь?
– Как вы?.. – Ванька ошеломлен. – Откуда?..
– Светишься весь. – Мама, успокаивая, гладит его по руке.
– Алена моя на втором месяце…
– Ну и слава богу.
– Вот, хотел рассказать, спросить совета, как надо…
– Не волнуйся, все будет в порядке. Она у тебя сама знает, как надо. Ты-то как?
– Да ничего, только вот кисть левая побаливает… Мама открывает кухонный шкаф и достает маленький клубочек красных ниток.
– На вот, держи, – говорит она мягко, – навяжешь на руку. Знаешь ведь, что нужно именно красную?
– Да, слышал. Спасибо!
– Мам, у меня тоже рука болит, только правая, – говорю я.
– Вот и разделите пополам, тут обоим хватит. Мы пьем чай с мамиными олашками, целуем ее на прощание и выходим во двор. Я снова чешу по пузу Маруську. Садимся в машину и плавно отъезжаем, чтобы не расстраивать маму. Она почти незаметно крестит нас и что-то шепчет. То ли молитву, то ли заговор – нам не слышно.
– Как она узнала, что у меня Аленка беременная? – Ванька до сих пор слегка опешивши.
– Откуда я знаю? Я с тобой вместе зашел, сказать ей не успел.
– Вот у нее чуйка!
– Да уж. Эт точно…
– Везет же нам… Помнишь, прислала мне в тюрьму записку, когда я желудком маялся? Полгода весь зеленый ходил. Велела читать на воду и потом пить. Три недели читал, и желудок как новый. Даже баланду снова мог глотать. До сих пор наизусть помню. «Дуй ветра-ветра, дуй мимо раба божьего Ивана…»
– Ага.
– Что это, братан, молитва или заговор?
– Какая разница, братан? Помогло, и слава богу. Плацебо, может быть…
– Что это?
– Таблетки из мела, раковым больным давали, говорили – новое изобретение биохимиков.
– Хочешь сказать, я сам себя лечил?
– Нет, скорее всего, это мамины мульки, даже не лично ее, а ей от одной бабки достались. Не нашего ума дело. Так что не забивай голову.
– Ладно, сейчас приедем ко мне, сплетем канатик.
– Канатик? – Я с удовольствием покатал слово во рту, пробуя на вкус.
– Ну да. Из маминых ниток. Из самых гнилых ниток, братан, можно сплести такой канатик, что три кирпича от земли оторвешь. Или сало-колбасу можно нарезать. Или белье просушить. Или мусора чутка придушить. Или дорогу протянуть. Незаменимая вещь. А тут нитки хорошие, красная шерсть!
Мы приезжаем в Ванькину контору, заходим в его кабинет и разматываем клубок. Растягиваем нитки из угла в угол, берем за кончики и начинаем скручивать. Не торопясь, хоть уже и вечер и дома ждут. Мы стоим и однообразно, молча крутим в пальцах нитки и снова думаем об одном. О том, что жизнь хороша. Что живем сами, живем почти как хотим, стоя, не ползая и не на коленях, что никому не мешаем и даже кого-то прощаем. Любим детей и женщин. Не любим врагов. Что никому не позволяем мешать нам жить. Что в Бога верим мало, но все же с ним считаемся и на него надеемся как на старшего.
Наконец Ванька доволен канатиком, он поддергивает его в кулачищах и сматывает в клубок.
– Завяжи мне, – говорит он, – потом я тебе.
Как дети, мы завязываем друг другу на руку красные шнурки.
– Все, братан, давай. – Я пожимаю его руку. – Александру Ивановичу привет!
Александр Иванович – это его шестилетний сын, мой крестник и тезка.
Ванька, усмехаясь, рассказывает мне на прощание:
– Я тут ему говорю, у тебя скоро будет братик или сестричка. Кого ты хочешь? Знаешь, что он мне ответил?
– Что?
– Все равно кого, говорит. Лишь бы он ростом был с меня – удобнее играть…
Мои отец и мама живут в деревне. На берегу озера у них обычный дом, деревянный, с печкой. У причала лодочка, во дворе собака в будке.
