Неожиданно Люда сама напрашивается на разговор: хочет-де выслушать Лаврина, узнать, в чем его вина. («Ты, наверное, проголодался? Поужинай со мной…») Она хочет определить цену его «самому страшному греху» и тогда решит: стоять за него или навсегда отвернуться от «сына прихвостня». Люда уверена, что люди всему знают цену. От них, от людей, ничего не утаишь. А Лаврину и таиться незачем. Он сам пришел к людям, чтобы они вершили над ним суд. Лаврин знает: только после того, как он исповедуется перед своими людьми, только после того, как родная земля проявит милосердие к нему, — только тогда стоит ему жить. Вот какое время наступило для Лаврина.
«Сплети колыбель моему сыну. Из солнца, из любви. Из ветра синего. Чтобы не упало в нее ни пылиночки, чтобы не упало в нее ни слезиночки. А веревочки пусть будут из небесного шелка… Моему сыну так много нужно! И солнца, и любви, и ветра синего… Сплети колыбель моему сыну…»
А родилась дочка.
Марфа очень надеялась и дочери старалась привить эту мысль: будешь, мол, людей рисовать. Вон как у тебя петухи да все прочее выходит. Радовалась дочка, но не больно-то верила матери: кому что на роду написано. Павло, кладовщиков сын, в школе ничего не умел, а гляди — на судью учится. Не угадаешь, какая судьба тебя ждет, куда кривая вывезет…
Люда в самом деле любила рисовать, но не по-ученому, а так, что в голову придет. Рисовала на бумаге, на земле — где придется. Рисовала, как только возникало желание рисовать… И никогда в ее рисунках не было четкости: все полутона, намеки. Получалось так, должно быть, потому, что она была еще ребенком. Завтра лишь начнется для нее девичья пора — исполнится шестнадцать лет. А может, на всю жизнь останется такой — ни то ни се. Оно ведь у кого как…
Жатва в разгаре, работают от зари до зари люди и машины, а она третий день не выходит на работу: корова у них заболела. Мать говорит, какая-то хворь на нее напала, вымя распухло, затвердело. Нынче приходил ветфельдшер, осмотрел корову и дал разрешение: как жара спадет, пустите на пастбище. Только чтобы не свежая трава с росой — малость привядшая.
Люда накинула веревку на рога Каролинке и пошла с нею по берегу Сулы. Солнце уже миновало зенит и катилось к горизонту. Сощурься, как перед сном, и смотри на него — не слепит.
Остывшие лучи ложились на влажные мглистые луга. Пахло распаренным черноталом и перегретой болотной топью. Сувоями пряжи стелились туманы. Курчавилась в низинах голубоватая дымка, обнимала, поднимаясь вверх, стоявшие у подножия холмов хаты, и в предвечернем свете они казались меньше и легче. Между прибрежными деревьями, чьи корни вцепились в крутые склоны, расцвела под прозрачным туманным покрывалом молодая рябина, хвастает своим первым пышным цветом. Наставила ушки-листочки — и вся начеку, словно прислушивается к звукам и движениям, внятным ей одной, тем самым, которые впервые этим летом тревожат ее стройное тело, предвещая материнство.
Тучи заслонили весь край неба на западе и, вероятно, пролились бы дождем, но горный ветер исхлестал их, измял, раскидал — и прояснилось. В низине бродили, паслись на отаве меж стогов петровчанского сена колхозные жеребята. В кроне вяза, который, подмытый водой, повис на корнях у самой реки, стрекотала чем-то недовольная сорока.
Кирило сидит с удочками на берегу, ругает сороку на чем свет стоит — того и гляди всю рыбу распугает! — а она еще громче отругивается. Тогда он неуклюже поднимается, сердито округляет большие, прямо-таки воловьи глаза, что-то шепчет себе в усы и машет обеими руками, как крыльями, — точно хочет взлететь. Но и это не помогает. Наблюдая состязание рыбака с птицей, Людка тихонько смеется над его беспомощностью. Она выпускает из рук налыгач, пробирается через камыш к вязу и, задрав голову так, что провисают, как два валька, ее темно-рыжие косы, грозит проказнице палкой, и та наконец взлетает. Летит к другому берегу, но даже оттуда и еще дальше слышна ее неумолчная стрекотня.
Кирило вполне удовлетворен. Он осторожно присаживается к удочкам, крошит шаньку и густо сыплет крошки в водоворот — приманивает распуганную рыбу.
Люда тоже рада — будет чем похвастаться перед матерью: помогла крестному, хоть и не подошла к нему, не поздоровалась, как постоянно внушает ей мать — все-таки отец, правда названый. Не посмела Людка подойти к нему, уж очень он неразговорчив, хмур. Брови косматые насуплены, глаз не видно. Ткнет при встрече замусоленную конфету или голову погладит, как маленькой, — и ни словечка. Вот и вся его ласка. Оттого и не поздоровалась хотя бы издалека, чтобы не вызвать упреков. Дескать, под руку говоришь — не жди улова. Да и страшно к этому омуту подходить: во-первых, спуск очень крутой, а во-вторых…
На том месте мало кто хоть на минутку решается остановиться. Детям страшные сказки рассказывают, пугают Кирилом. Потому что приключилась там жуткая история. Давным-давно, когда Люды еще и на свете не было, а Кирилова тетка Христина только-только померла…
