Напрасно я еще целых три дня после той вечерницы дрожал от страха — несчастья не произошло. Пока я бежал к назначенному месту, она успела переплыть Сулу и помчалась домой. Я увидел Олену Кабачкивну (так ее называли по-уличному) только в середине лета и почему-то обрадовался. Подоткнув подол, стояла она по колено в воде и колотила вальком полотно. Напитанное влагой эхо стелилось над водой, а мне все еще чудился ее смех. Хотел было выбранить девчонку — дескать, никогда больше не смей так пугать! — но увидел, что к ней по тропинке спускается какая-то женщина, и только громко крикнул. Олена подняла голову и опять склонилась над водой. Потом что-то показала на пальцах женщине, та взяла полотно и пошла к берегу, чтобы расстелить его там. Позднее я узнал, что это была немая мать Олены. Отца фашисты убили неподалеку отсюда, на днепровской переправе, и от страшного горя, от долгого голошенья женщина лишилась языка. Олену это очень мучило, порой она даже стыдилась перед парнями того, что у нее немая мать. Может быть, потому иногда и держалась с ними так странно и никого не подпускала к себе.
Я спросил позволенья переплыть к ней, но она молчала. Тогда я набрался храбрости и вошел в воду без спросу. Олена замахала на меня руками, я остановился.
— Приходи в воскресенье гулять!.. — крикнул я через речку, как делают в час погуковщины.
Она согласилась, кивнула головой.
— Только замуж я не пойду, так и знай!..
— И я жениться не буду, но ты приходи-и!..
Видно, сказано то было в недобрый час: ее шутливому пророчеству суждено было сбыться. Олена больше не приходила ни на берег Сулы, ни в леваду. Передавали, будто она и в своем селе не ходит на вечерницы. Однажды я отважился пойти к ней. Но она не пустила меня в хату. Соседи рассказали, что Олена безотлучно сидит возле больной матери. Или рисует картины, очень красивые, их охотно покупают.
Когда матери не стало, Олена уехала в большой город учиться, и с тех пор о ней не было ни слуху, ни духу. Но я ежечасно пытаюсь догнать ее. И не могу. Как тогда, над Сулой. Оттого-то в душе своей я дал Олене имя — Мечта. Наверное, мой удел всю жизнь гнаться за нею.
День клонился к закату и постепенно угасал. Все, что трудилось в долине, куда-то пропадало, исчезало. Замирали звуки, сливались цвета.
В такую-то сумеречную пору направился я в нижний конец хутора — болотистый и самый бедный у нас. В старину тут жили древнейшие из древних. По ту сторону реки стоял город Воинь. Делая раскопки на берегу, археологи обнаружили широкий помост из очень толстых просмоленных колод, вдававшийся в воды нынешней Сулы, — это была пристань. А еще археологи наткнулись на груды как бы сморщенного угля, на рожь и просо в кувшинах, на домашнюю утварь. Земля тут никудышная, родит разве что в засуху. Зато здесь всегда собирали кремни. Приложив к кремню губку из намятого в гречаной золе полотна, высекали огонь. Было это не так уж давно, во время оккупации, когда нечем было посолить борщ. Помнится, ходили с ведрами за рассолом, что на солонцах между Мокловодами и Дубровьем…
Сула нередко затапливала нижний конец Мокловодов, и тогда хатки казались плавучими. Порой вода достигала верха оконных рам. Рушились навесы, обваливались стены, и женщинам приходилось перемешивать целые возы глины, чтобы заделать ею провалы. В сени вплывали лодки, и самый маленький ребенок — лишь бы умел ходить — мог без посторонней помощи вскарабкаться из лодки на чердак. Туда на время наводнения сносили постель, посуду, рядна, всевозможные свертки и узлы. Кое-кто так и жил там, пока вода не спадала. После наводнения плодилась тьма-тьмущая разной нечисти: мириады кусачих, въедливых комаров, мошек, оводов, жужелиц, мух, не дававших покоя ни людям, ни скотине.
Из всех развалюх, пугавших меня своей слишком очевидной реальностью, я выбрал ближайшую к берегу. Еще недавно это была крепкая хата на дубовых сваях. Теперь же посреди двора, который раньше был огорожен кольями, валялись стропила, плетни, рядна, клочья пряжи, высокие кадки и лари, в которые ссыпают зерно. Боковая стена хаты завалилась внутрь, и на ее белой как снег поверхности виднелись сизые, точно синяки, пятна после гусениц трактора. Через пролом можно было разглядеть белое с голубым отливом опечье, посудные полки чуть ли не под потолок — без посуды, пустую жердь для одежды в запечье. Сквозь потолок, который теперь стал крышей, пробивались клубы дыма, и это окончательно убедило меня в правильности моего выбора — надо было у кого-то заночевать.
Сенных дверей не было, поэтому я вошел не постучавшись. В хате сидели двое. Между ними горел небольшой костер, над костром — на перекладине — котелок с водой. Пахло кизячным дымом, илом и сырой рыбой.
Сидевшие в хате не обратили на меня внимания. Один чистил картошку, другой — карасей. Они разговаривали.
— Тут трава знаешь какая густая? Что твоя роща… От этой травы у коровы молоко целебное, как лекарство, а мясо витаминное.
