И парень упорно карабкается по стволу все выше и выше. Горизонт светлеет, делается шире, шире. Васило обхватил руками дерево, подтянулся раз, потом еще, еще — и вот он уже вровень с первой крышей. Опершись ногой на ветвь, переступает прямо на зеленую жесть и, не спеша, чтобы не так гремело под босыми ногами, поднимается по скату вверх. Остается протиснуться в оконце — и он на колокольне. Там по крутой приставной лестнице еще выше. Подтянувшись с помощью веревок от колоколов, продвигается вперед под наполовину сорванной кровлей, переступает по шалевке, как по лестничным перекладинам. Перегнувшись, снимает со шпиля золото в форме креста, на которое молятся.
Крест холодный и скользкий — точь-в-точь уж в воде. И гораздо тяжелее, чем говорил Прокоп. Если не привязать его к спине, вниз, пожалуй, не слезешь. И дело не только в том, что тяжело, — Василу становится жутко. Страх сдавил сердце, по спине поползли мурашки. Не дай бог пошевелиться — закружится голова, онемеют руки, и утром у церковной ограды найдут мертвое тело с крестом за спиной. А потом все село узнает, что это не кто иной, как сын пономаря Васило Дымский. Новость ошеломит всю округу, а мать умрет с горя.
Чтобы до этого не дошло, Васило садится на толстую сосновую балку и, пока не справился со страхом, разглядывает колокола. Смотреть на них неинтересно: все похожи один на другой, как пальцы на руке, разнятся лишь по величине. Зато их хорошо слушать, когда они растревожены. Вон в тот тяжелый — он здесь один такой — бьют в сильное ненастье: ну, скажем, когда пурга, или буран, или густой туман. Человек, оказавшийся в непогоду на острове либо в степи, услышит звон и пойдет в ту сторону, ни за что не заблудится, потому что колокол гудит густым басом, его голос потрясает, переворачивает душу, проникает во все поры. В этот колокол звонят и в том случае, когда рождается на свет дитя, когда его, окрестив, приписывают к человеческому роду. А еще этот колокол созывает народ на площадь: так оно и было, когда к Мокловодам и Дубровью подступал то немец, то Петлюра, так было и гораздо раньше — словом, всегда, когда приходил час защищать свою семью и родную землю.
А остальные колокола — числом три — звонят на праздник, они задорные и веселые.
Задумался Васило, да так, что и сам за своею думкою не поспеет. Затаил дыхание, весь напрягся, но не успел поразмышлять как следует — внезапно в голове поднялся звон. «Угадай, в каком ухе звенит?» — чуть не произнес он вслух. Такое уж было поверье: если угадают — твое желание исполнится… С земли донесся шорох, топот, хлюпанье воды. В кроне явора завозились вороны, пропищала какая-то другая птаха… Издалека, со стороны Днепра, долетал шум тысяч фонтанов. Этот шум заглушал звон в голове, накатывал волнами, мешал слушать, наполнял звуками пустынные окрестности.
Между Дубровьем и Мокловодами издавна пролегала земляная гать — высотой в плетень. Никто теперь не скажет, кто ее сделал и почему она со временем стала такой широкой, что на ней свободно разъезжаются подводы с камышом или сеном; по обеим сторонам ее росли и засыхали толстые вербы и высоченные осокори, а поодаль, на пригорке, защищающем от воды низко расположенное подворье Васила, стояла Набочина мельница, она же просорушка и сукновальня. Словом, гать надежная, крепкая, и вспоминали о ней только по весне. Особенно если зима выдавалась снежная, а снег таял внезапно; тогда река выходила из берегов, крушила их, заливала долины, болотца, балки, выбоины, канавы, все прибрежные плавни, образуя настоящее море — безоглядный водный простор с многочисленными островками, и море это стояло порой целый месяц. Но страшнее всего было, когда солнечная воздушная буря преждевременно срывала льды на Суле. Опьянев от весны, Сула ставила торчком гигантские плахи льда, где-нибудь на повороте, в узком месте, преграждала сама себе течение и разливалась, неся на поверхности льдины, сметая все на своем пути.
