Плывет над миром, плывет баба Руся в туманную даль, откуда нет возврата. Веет над бабой Русей последний для нее ветер. Пахнет свежим соком трав. Они тянутся к ласковому солнцу, улыбаются ему, и это так не вяжется с похоронами, что мне какое-то время все кругом кажется нереальным, призрачным. Наверное, от самого рождения бабы Руси никто не поднимал ее так высоко. Разве что в молодости Лукьян, он для нее был как земля, как солнце. Она и умерла не затем, чтобы избавиться от самой себя, а ради него, чтобы не томился одиночеством. Это было последнее, что она еще могла сделать для своего Лукьяна. Все, что происходило вокруг, баба Руся еле воспринимала, даже не пыталась хоть что-то обдумать, делала, что от нее требовали, и только. Вот люди были ей и понятны и необходимы, она радовалась им, помогала, чем могла; пока Лукьян рыл «беломор», служила не за страх, а за совесть в колхозном приюте (он тогда помещался во второй половине Прокоповой хаты, что стоит как раз посреди Малярки, у пожарной каланчи). Баба Руся одна доглядала двадцать сирот — варила для них, пекла, пела, рассказывала вместо сказок сны, жалеючи гладила их по головенкам, спала рядом с ними. Но любила она людей любовью необычной. Она воспринимала их как тепло, дождь, холод, солнце, смотрела на них как потерпевший смотрит на виновника своей беды, как будто это они определили Лукьяну тяжкую долю. А сама имела от людей только одну пользу: узнавала их сны, которые потом пересказывала Лукьяну. Он так внимательно слушал, так им верил, словно пророчествам. Проходило время, баба Руся и дед Лукьян вспоминали эти сны и снова рассказывали их друг другу — но уже как свои собственные, как забытые сказки, как старые легенды. А иначе кого бы интересовало, что мы видим во сне? Что сны предсказывают? Судьбу? Будущее? Быть может, они выражают надежду, которой суждено сбыться? Что означают эти видения? Чаще всего в них — страстная мечта, владеющая человеком. И почти ничего от действительности, какой бы прекрасной она ни была…
Жил человек — и нет его. И уж никогда не будет. Кому теперь собирать людские сны? Кто спросит, что людям снится? Хорошо хоть вышло так, как баба Руся желала: она похоронила Лукьяна. Сама, своими руками. Все сделала сама. Только гроб Лукьян смастерил загодя. Никто не знает (и уж никогда не узнает), как она, причитая, одевала его, как голосила, копала яму, несла (или волокла по земле) гроб, с чьей помощью опускала его… Мы лишь видим могилу из белого-белого песка, с крутыми краями, высокую, как курган.
Бабу Русю опускали в могилу не по обычаю — не на полотне, а на простынях. Там их и оставили. Карпо отсалютовал из дробовика. В ответ прокурлыкали где-то журавли. Прокоп произнес прощальное слово…
И накидали-наносили белого-белого песку — чистого, крупного, точно это и не песок, а затвердевшие слезы. И стала могила крутой и высокой, как курган. И зашумели около нее неистребимые травы, зашептали, до сырой до земли припадаючи.
Я спешил, чтобы помочь Прокопу грузить подводы, — к ночи он должен был сложить все свое имущество, хатное и надворное, и на рассвете отправиться в Мозолиевку, ближайшее к Мокловодам степное село, которое со временем окажется на берегу моря. Как раз туда, за семь верст от хутора, выпало переселяться первой бригаде. Все так и вышло бы, как мы задумали, если б я, ориентируясь на дикую грушу, пошел бы в ту сторону, где раньше стояла хата Сидора Охмалы, а потом мимо глинища, где Олександрина Жилиха всю жизнь выделывала для людей кирпичи, которые шли на печи и трубы (каждый день триста кирпичей), однако я повернул на солонцы и, проходя по Малярке, наткнулся на колхозный ток: там по-всякому — сначала цепами, затем при помощи молотилки, в которую впрягали лошадь, а потом пустив в ход паровую машину, — испокон веку молотили коноплю, просо, гречиху, рожь. Землю для тока — большого, правильной формы круга — выравнивали лопатами, затем укатывали вальками, поэтому на ней и поныне ничего не растет. Только по краю розовеют разбуженные солнцем ржаные колоски. Они дружно подрывают верхний заскорузлый слой тяжелой глины, пробивают ее, и она трескается, вот-вот рассыплется, вот-вот упадет и даст возможность колоскам развиваться.
Чуть поодаль от тока стояли плетеные сушилки с высокими днищами, длинные, овальной формы ясли для скотины, сараи-сушилки — там до сих пор на самой высокой балке висит на камышовых прутиках пересохшая махорка, валяются различные части телеги и плугов, можно обнаружить и другой крестьянский инвентарь, когда-то столь необходимый, а теперь брошенный, никому не нужный.
