Они нашли Беатриче в огромной ванной комнате, где при желании можно было играть в футбол. Исхудавшая, растрепанная, без косметики, она напоминала девочку-подростка, только что вышедшую из тюрьмы. Все молчали. Беатриче прижимала пальцем струю в джакузи, откуда на кафельный пол выплескивалась пенная вода. Внезапно она закрыла кран и в гулкой тишине предложила:
— Раздевайтесь, примем ванну вместе.
Этот интимный ритуал должен был помочь ей начать нелегкий разговор. Тициана с удовольствием согласилась и первой скинула на пол фисташкового цвета халат, обнажив свой беременный живот с пупком, напоминавшим огромный глаз. Любая странность помогала ей скрасить монотонную жизнь в этом доме. Умберта тоже стянула с себя одежду и теннисные тапочки, без затей, как в раздевалке тренажерного зала. Беатриче, самая красивая из них, разделась, как на приеме у врача, не рисуясь, не позволяя себе даже толики самолюбования, ничем не выдавая своего богатого опыта порносессий.
Тициана, огромная, как самка гиппопотама, первой влезла в воду, разлив по полу чуть ли не половину. Умберта выкроила маленький уголок для своей попки. Между ними втиснулась Беатриче. Сестры захохотали, вспоминая, как в детстве брызгались в детской ванночке и играли с пластмассовыми утятами. Внезапно посерьезнев, Беатриче прервала шутки, подняла верх руку, облепленную пеной, и в мыльном тумане прошептала:
— Я должна открыть вам секрет.
Немного помолчав, она продолжила:
— Секрет, о котором никто не должен знать.
Кусок пены, окрашенный во все цвета радуги, как бабочка, пролетел по воздуху. Беатриче дождалась, когда он погаснет на мраморном полу, и провозгласила:
— Я стану монахиней.
Умберта и Тициана были настолько поражены, что даже вылезли из ванной, чтобы на более твердой почве переварить эту новость. Беатриче снова сумела всех удивить. Довольная собой, с торжествующим видом она растянулась в воде. С остальных капала вода, но они даже не пытались взять полотенца.
— Ты с ума сошла?!
— Нет, я решила принять обет, — с улыбкой ответила Беатриче.
— Да что с тобой произошло?
— В любви разочаровалась?
— Нет, ты над нами издеваешься, ты, такая независимая — и в монахини?
— И в какой же монастырь ты собираешься?
Если присмотреться, Беатриче действительно казалась чистой и исполненной благости. Глаза, проникнутые желанием целомудрия, лучились светом. В легкой дымке, с лицом, обрамленным пенным ореолом, она казалась чуть ли не святой. Новая роль настолько поглотила Беатриче, что Тициана и Умберта, глядя на нее в остолбенении, сомкнули руки в молитвенном жесте.
— Я останусь здесь, но буду жить затворницей. Никто не будет знать об этом. Я смогу держать себя в руках, жить без греха. Приму обет безбрачия.
Она говорила с решимостью человека, садящегося на диету.
Все это смахивало на шутку из студенческого капустника. Тициана и Умберта заулыбались, хоровод впечатлений кружил им голову. Беатриче — монашка-затворница, погребенная в своей комнате-келье. Эта сумасбродная затея с легким оттенком героизма могла поставить с ног на голову монотонную жизнь на вилле.
— Вы мне, конечно, не верите, но с этого момента моя жизнь полностью изменится.
Умберта и Тициана, недоверчиво переглядываясь, стояли, как две грации, в лучах солнца, высвечивающих капли мыльной воды на плечах. Беатриче встала в ванне, шутливо, наставническим жестом погрозила дерзким родственницам:
— Хватит надо мной подтрунивать! Я ведь не шучу. Знаете, что я сейчас сделаю? Сожгу в топке всю мою одежду и обувь — все мое прошлое. С этого дня я чиста и целомудренна.
Гуськом, одна за другой, они оттащили к топке красные, желтые, серебристые и золотистые мини-юбки, два чемодана с обувью, сексуальное белье и побросали все это в огонь, который выполнил свою работу за считаные минуты.
Казалось, все к лучшему: Беатриче обрела покой, все трое, объединенные секретом, тихо улыбались. Лето меж тем все больше раскалялось.
Спустилась ночь, но не принесла прохлады. Горячий воздух угрожающе напитался липком влагой, не давал вздохнуть, сковывал движения.
